На главную страницу Предыдущая глава Следующая глава

ГЛАВА II

КАЗАНСКИЙ ПЕРИОД АВАНТЮРЫ

       Итак, все обошлось благополучно. С опозданием на целый месяц меня все-таки зачислили в аспирантуру, положив стипендию 68 рублей в месяц. Это минимум миниморум из того, что дают. Я, видите ли, три месяца нигде не служил, а стаж позволительно прерывать только на месяц. Вот меня и наказали за тунеядство, лишив нормальной стипендии. “Ладно, - сказал я себе, - благодари судьбу и за это. Главное, твой статус раскрепощенного человека теперь узаконен. Так что жизнь прекрасна! А впереди три года, которые ты сможешь посвятить любимому занятию. Разве это не удача?! Фортуна явно узрела тебя, старик, в толпе”.
       Потом, немного поразмыслив, я решил, что, к сожалению, не три года буду блаженствовать. Ведь надо разделываться с кандидатским минимумом. Ну пусть два. Но опять, поразмыслив, пришел к выводу, что и эти два года не будут беззаботно лучезарными. Ведь, готовя диссертационную работу, я вынужден буду все время думать о ее положительной защите. А это значит, мне придется в своем творческом поиске постоянно оглядываться на авторитеты, как бы не наступить им на пятки или на любимую мозоль. Если так, то ни о каком свободном творчестве говорить не придется. Предстоящая защита будет висеть надо мной, как дамоклов меч, и все мои мысли будут заняты тем, как исключить возможные преграды на пути получения ученой степени.
       Впрочем, нет, что-нибудь одно. Либо ученая степень, и тогда прощай, блаженство творчества, либо полное раскрепощение без оглядки на всесильных авторитетов, но тогда приготовься ко всему, в том числе и к худшему. Ну и пусть! Зато я позволю себе делать и говорить то, что думаю, а не то, что нужно сделать и сказать. За такую роскошь не грех пожертвовать и ученой степенью. Что же касается последствий и будущего, то... молодость беспечна и бесшабашна (чем она и прекрасна), допуская блаженную такую вольность, как не думать о будущем.
       Говоря о своей молодости, я должен внести некоторую ясность в этот вопрос. Дело в том, что мне, как было замечено выше, в те годы уже перевалило за тридцать. Поэтому к молодости можно было отнести лишь мое отношение к жизни. Что же касается научного опыта, то тогда мне в пору было поступать не в аспирантуру, а в докторантуру. Иными словами, я имел уже солидный научный стаж, поскольку в Московском университете, куда я поступил в 1953 году, была дана четкая в ту пору установка: готовить сугубо научные кадры. И мы начинали учебу на кафедре с целевой ориентировкой: работать в дальнейшем только в науке. В связи с этим сама программа обучения предусматривала прямо с первого курса делать из студента будущего ученого. Так что научные труды я стал писать уже с первого курса. И это не только я, а и все мои сокурсники. Конечно, не у всех получалось. Но это уже второй вопрос. Я тоже был не самый-самый, Тем не менее время от времени (за пятилетний период) получал награды за лучшую научную студенческую работу.
       К таковой, кстати, была отнесена и моя дипломная работа, написанная по материалам Каспийской экспедиции. А это уже не двусмысленный шаг в сторону претензии на кандидатскую степень. Однако каспийскую тему я развивать не стал, а уехал, завербовавшись, на Камчатку: меня привлекла экзотика севера.
       На Каспий, однако, я вернулся, но только через три года, получив приглашение Азербайджанской Академии Наук. Покидая Камчатку из-за прекращения работ, я сердцем все же остался на тихоокеанских берегах. И только ждал случая снова вернуться туда. Через два года случай подвернулся: меня пригласили на преподавательскую работу в Дальневосточный университет, что располагается во Владивостоке. Приглашение я принял с радостью - все-таки до Камчатки из Владивостока ближе, чем из Баку.
       И действительно, будучи старшим преподавателем геофизического факультета, где, кстати, я вел геоморфологию, геологию, палеонтологию и физическую географию, я каждый год выезжал с экспедициями (уже как руководитель) на фиордовые берега Камчатки, ведь я по профессии геоморфолог-береговик. Декан факультета, профессор Лымарев, только поощрял мои инициативы, считая убежденно, что преподаватель университета обязательно должен быть ученым, а не просто наученным. В этом вопросе мы были с ним родственными душами, видимо, потому, что у нас была одна alma mater - географический факультет Московского университета.
       Но моего доброго шефа в конце концов выжили из Владивостока, и я осиротел, потому что новый декан, выходец из пединститута, считал занятия наукой для преподавателей праздной тратой времени и сразу дал мне понять, что отныне я больше не буду вывозить студентов на практику так далеко из Владивостока. Вот почему я покинул Дальний Восток.
       Таким образом, в Казань я прибыл, имея уже солидный багаж научных исследований, с множеством печатных (а также еще неопубликованных) работ и, что самое главное, с самостоятельными и оригинальными представлениями о сущности рельефообразующих процессов на берегах морей и океанов. Такое достигается лишь после интенсивной и многолетней работы ума в определенном направлении.
       Ко всему сказанному хочу без ложной скромности добавить: общаясь постоянно в научной среде, я понял, что принадлежу к той редкой категории людей, которые способны не только аккумулировать знания, научившись систематизировать их, но и генерировать новые. Таких людей в ученой среде мало, и их не любят, как правило. Возможно, от зависти, а возможно, и из-за самих носителей идей, потому что они - эти носители идей - чаще всего имеют неуживчивый характер, вольно или невольно оскорбляя окружаюших своим превосходством.
       Счастливыми людьми этих избранников природы не назовешь, ведь им приходится жить постоянно в окружении недоброжелателей. Чаще всего эти люди замыкаются в себе, становясь нелюдимыми. Некоторые превращаются в мизантропов. Третьи прикидываются дурачками, обретая имидж чудака. Но в любом случае пробиваться к Олимпу им труднее, чем посредственностям, потому что судьями-то в ученом мире остаются все те же люди, где посредственностей всегда больше, чем одаренных. А серость никогда не даст дорогу таланту. Добровольно. Таков закон межчеловеческих отношений.
       Вот и плодятся кандидаты и доктора наук из посредственностей пачками, в то время как талантам приходится буквально сгорать в творчестве, отгораживаясь от обывателей самоотверженным трудом.
       Давно замечено, что обделенный талантом человек, работая в науке, может получить тепленькое место, лишь имея соответствующие регалии типа ученой степени или высокой должности. Но на создание выдающихся трудов у него не хватает ума (это он понимает). Мне известны даже академики, которые не создали сами ни одного труда. Так вот, такой человек, делая в науке карьеру, прежде всего ставит себе целью не открытие в науке сделать или еще что-то в этом роде, а добиться, минуя творческих исканий, любыми средствами ученой степени. Для него это самое главное. Принцип этих людей остроумно в ученой среде сформулировали так: “Ученым можешь ты не быть, но кандидатом стать обязан”. И таких кандидатов в науке, как мусора, гораздо больше, чем зерен настоящего таланта.
       Естественно, для них благоприятнее, когда общий фон соответствует их уровню. Поэтому они поощряют посредственностей, рвущихся в науку, и не допускают в свою среду “выскочек”, которые бы возвышались над ними, указывая недвусмысленно на их истинное место в жизни.
       Тем не менее таланты все же пробиваются в научном мире. Но у них путь, как правило, другой. Они с самого начала избирают другой принцип: создать такой труд, который сам потом возведет их на пьедестал. Но этот путь длиннее и труднее.
       Понимая все это, я тоже решил посвятить себя лишь творчеству. Что же касается признания, то это будет зависеть от результатов творчества. Но рваться к получению ученой степени я не буду. Мне всегда было смешно и противно наблюдать, как некоторые научные сотрудники с тем большим апломбом носят этот ученый орден, чем ничтожнее являются сами. Так они, видимо, утверждают себя в мире избранных.
       Особенно много таких “ученых” я видел в Азербайджане и Средней Азии. У них даже походка меняется с повышением в должности: если раньше они ходили и пресмыкались, то с обретением нового статуса буквально начинают носить себя - бережно и почтительно. Только настоящие ученые остаются естественными и не напускают на себя туман значительности.
       Вот так созрело решение презреть ученые регалии и отдаться научному поиску, в котором не знаешь, какой результат тебя ждет впереди. С тех пор прошло много лет. О годах, проведенных в аспирантуре, я вспоминаю как о ярком этапе своей жизни, получая удовлетворение уже от сознания, что решился пойти не по избитому пути.
       Но вернемся к 1968 году.
       Научные исследования, а тем более те, что связаны с полевыми работами, требуют немалых капиталовложений. Сюда входит и оплата проезда, и приобретение экспедиционного снаряжения, и оплата труда людей, привлеченных к работе, и многое, многое другое, что сопровождает экспедиционного работника в полевых условиях. В общем, когда мне предложили составить смету на первый год работы с просьбой учесть ограниченные возможности бюджета географического факультета КГУ, а также и то, что смета на этот год уже утверждена, я принес свои скромные расчеты. Там значилась цифра всего в 3000 рублей. Увидев ее, декан широко открыл глаза, но затем мягко заметил, что это бюджет почти всего факультета, а на нем, помимо нескольких таких же аспирантов, как я, учатся и студенты еще, которых надо тоже вывозить на летнюю практику. Тут уж наступила моя очередь раскрывать широко глаза. Ни во Владивостокском, ни тем более в Московском университетах, в которых мне довелось работать, такого и в помине не было. Ну и провинция, ну и нищета! Позор для республики! И виноваты во всем сами местные администраторы. Так поставили себя. Короче говоря, переговоры наши зашли в тупик. В качестве выхода из создавшегося положения декан предложил, пока не поздно, сменить мне тему и взять для исследования другой регион. По этому поводу уже и раньше велись дебаты, когда я взял не ближайший к Казани объект исследований - каспийские берега, - а берега Камчатки (логика мышления декана была предельно ясна: во мне он видел такого же, как и он, карьериста от науки. Ведь самое главное - это получить ученую степень. А как и где? Какая разница! Лишь бы наверняка. Но меня он не распознал.
    - Нет, - ответил я, - тему менять я не стану. Если факультет не сможет обеспечить меня средствами...
    - Такими средствами, - вставил декан, упирая на слово “такими”.
    - ... то я субсидирую экспедицию своими силами.
       Мне кажется, декан опешил от такого выходящего из ряда вон бесцеремонного заявления. Да и вообще аспиранты так с деканами не разговаривают. Их удел просить, а не настаивать, но роль просителя претит моей натуре, я так и не втиснул себя в шкуру “домогающегося”, то бишь аспиранта.
    - У вас что, есть лишние деньги? - с иронией спросил декан.
    - Лишних нет, но сбережения кое-какие есть, - соврал я. И чтобы окончательно рассеять его недоверие к моему предложению, добавил: - Игра стоит свеч. На Камчатке я проработал несколько лет, и мне нужно теперь только завершить начатое. Так что за исход работы я не беспокоюсь. А значит, расходы со временем оправдаются.
    - Что ж, логично, но как-то необычно.
    - Нет, почему же? Наш общий учитель профессор Иван Семенович Щукин, рассказывают, не считался с личными расходами, когда речь касалась науки. Он даже студентам, помогавшим ему в полевых работах, выплачивал из своего кармана. За это его некоторые называли чудаком. Но только некоторые, кто не способен так преданно и самозабвенно любить свое дело, свою работу.
    - Значит, вы любите свою работу? Это похвально. Что ж, вы меня убедили. Но больше, чем располагаем, мы не сможем выделить вам. Четыреста рублей - вот предел возможного. Этого вам хватит на дорожные расходы и еще останется даже. Но командировочные платить уже не из чего.
    - Ладно, и этого уже достаточно. Будем считать, что я богач. Главное - я могу теперь действовать. Очень рад, что мы поняли друг друга. Спасибо за это. - И я расшаркался.
       Ну что ж, с паршивой овцы хоть шерсти клок, рассуждал я, возвращаясь к себе в общежитие. Заначка есть. Насчет сбережений я, конечно, соврал. Не было у меня их никогда. Но требуемую сумму набрать надо. Придется занимать. В Казани у меня таких друзей еще нет.
       Через несколько дней я направился обрабатывать своего шефа.
    - К вам можно? - спросил я, входя в его кабинет.
    - Да-да, конечно, заходите, пожалуйста, - встретил от меня приветливо. - Садитесь, рассказывайте, как идут ваши дела. Вы что-то редко ко мне заглядываете. Экзамены по минимуму сдаете? Сдавайте, сдавайте, надо быстрее развязаться. Как с немецким языком? Они там на своей кафедре уж слишком свирепствуют. Один мой аспирант несколько раз сдавал, с трудом получил троечку, хотя знал, по-моему, язык неплохо. Я ведь тоже немецкий штудировал.
    - Мой шеф, профессор Ступишин, хороший и добрый человек. И ко мне он относится благожелательно, хотя, на мой взгляд, и не за что. И, по-моему, он лучше меня знает, что мне надо. Вот и сейчас он, хоть и говорит без умолку, не давая мне даже рта раскрыть, но говорит не пустое, а попадает в самую точку. Все, что я хотел ему выложить, он сам мне докладывает. С немецким тоже угадал. Там у них на кафедре меня предупредили, что с такими знаниями, как у меня, к весенней сессии не допустят. А мне их немецкий нужен, как зайцу стоп-сигнал. Жил и работал я без этого языка целые 33 года и еще вдвое больше проживу. И вообще давно пора внести изменения в саму систему подготовки профессионального ученого. Слишком много сил и времени приходится нам затрачивать на второстепенные вопросы и слишком мало остается на разрешение главных проблем. Ведь ученый - это прежде всего творец. А для успешного творчества надо, чтобы голова работала в какой-то определенной области и не забивалась всякой шелухой, засоряющей мозги. Кто сказал, что ученый одновременно должен быть полиглотом и переводчиком? Ведь в каждой стране есть геоморфологи, и все они пишут на своем родном языке. Значит, если я хочу быть в курсе всех мировых достижений в этой науке, то должен в совершенстве знать все языки?! Не абсурд ли это? Конечно, абсурд. Любой министр иностранных дел не обязан знать все языки, с которыми ему приходится иметь дело, так и ученый не обязан знать все языки, на которых пишут ученые труды. Для этих целей в наше время имеется целый институт переводчиков, живых и механических. И если для перевода художественной литературы желательно сохранять лингвистический колорит каждого отдельного языка, то в научных переводах этого не требуется. Научные труды пишутся сухим и бесстрастным языком, с которым легко справляется любой заурядный компьютер. И если дело поставить на современную основу, то ученому не нужно будет тратить время и нервную энергию на абсолютно ненужную долбежку чуждой дисциплины. Достаточно будет обратиться в соответствующий орган, и там в считанные минуты найдут нужную работу, заложат ее в компьютер и в короткий срок доставят необходимый перевод. Это не фантазия. В США давно существует такая система.
       Вот это и есть работать по-современному. Именно поэтому я утверждаю, что знание в совершенстве какого-то иностранного языка совсем не обязательно для ученого. Он желателен просто для любого образованного человека. Но желательное не надо делать обязательным. Ведь не каждому даны блестящие лингвистические способности. Сколько угодно ученых с мировым именем объясняются лишь на своем родном языке. И ничего. Их труды переводят на иностранные языки. Значит, для ученого главное все-таки в другом, то есть не в совершенном владении заграничным языком, а в умении мыслить прежде всего, мыслить самостоятельно и оригинально. Вот что надо развивать в начинающем ученом, а не загружать его бедную память всякими там перфектами и плюсквамперфектами. Иногда мне приходится выслушивать от некоторых фанатичных оппонентов, что-де раньше, то есть в Средние века, каждый ученый был настолько образован, что научные труды писал не на родном языке, а на латыни. Такие выпады меня просто взрывают, потому что этим оппонентам неведомо, что родным языком ученого тех лет, т.е. в Средние века, был именно латинский язык. С него начиналась наука, ибо все научные труды в Европе написаны были на латинском языке: сначала латиняне перевели на свой язык все, заслуживающее перевода, а когда Римская империя развалилась, то народы и государства, оказавшиеся на месте развалин этой империи, продолжали пользоваться интеллектуальным наследием своих предшественников, а затем по мере приобщения к достижениям предков, ушедших гораздо дальше своих потомков, стали и свое создавать, излагая по-прежнему на латинском языке, чтобы оказаться доступным пониманию для ученых современников, говорящих на другом языке. Ведь тогда не было института переводчиков, как сейчас. Ученые всех стран разговаривали между собой на одном единственном языке - латыни. Никакого другого языка им не нужно было знать. И лишь когда наука захватила широкие массы населения, а не ограниченную касту, появились ученые труды на национальных языках. Сначала это были языки развитых стран, а их - этих стран - было немного. Вот тогда-то еще можно было изучить язык интересующей страны. Но когда к науке приобщились все народы мира, продолжать изучать язык какой-то одной страны - просто архаизм. Это несовременно. Ученый не должен уподобляться роботу и пытаться познать все языки, на которых пишутся ученые труды. В его распоряжении компьютеры-переводчики. И чем меньше он будет распылять себя, тем лучше для науки, для прогресса наконец. Такова моя позиция в этом вопросе. Конечно, я не против широкой образованности. Ни в коей мере! Но только это личное дело каждого человека. Да и почему отдана привилегия именно языку, а не математике, например? По-моему, современному ученому, в какой бы области он ни работал, знания математики более необходимы, чем иностранного языка. И это не демагогия. Если бы мне дали возможность выбирать, какой экзамен сдавать по кандидатскому минимуму, я бы вместо языка сдавал математику, хоть и знаю ее хуже. Зато я знаю, что она мне понадобится, а вот язык... Без него я спокойно обхожусь. Вот такие пироги...
       Я настолько увлекся своими мыслями, что совсем отключился от беседы с шефом. Хорошо, что он продолжает говорить. О чем же это он сейчас? А, уже о поле. Ну, теперь и мне пора вклиниваться в его безудержный монолог.
    - Кстати, о поле, Александр Владимирович, - перебил я его. - Насколько я понял, вы предлагаете мне перенести полевые работы на следующий год в расчете на более благоприятную финансовую обстановку. Но я не хочу терять год.
    - Зачем терять? Вы разделаетесь за это время с кандидатскими экзаменами.
    - Нет, нет, - поспешил перебить его я, боясь, что он снова заведется, - я не хочу да и не могу заниматься этим немецким! – выпалил я в сердцах. - Я отупел от него, он уже из меня обратно лезет. Наконец я устал, переутомился от занятий и больше не в состоянии ничего воспринимать. Гораздо благоразумнее сейчас будет переключиться на творческую работу, забыв хоть на время этот проклятый язык. А то может получиться так, что я немецкий в конце концов не сдам и работу не успею написать. Лучше я уж сначала закончу свои исследования, а в оставшееся время разделаюсь с языком.
    - Ну как знаете, вам виднее, - уступил шеф, - только как вы с этими средствами осилите полевые работы? Ведь вам нужно, по-моему, около трех тысяч.
    - Да, если вести работы по всем правилам, как все. Но мне придется отступиться от общепринятых правил.
    - Как это?
    - А так, по-партизански: где правдой, где неправдой, где хитростью, а где и по-пластунски, - улыбнулся я.
    - Что-то непонятно.
    - Да, конечно, потому что я и сам пока не знаю, какое конкретное решение буду принимать в каждом конкретном случае. Но важно то, что я буду идти к цели безудержно, какие бы преграды ни вставали на моем пути. Почему так уверено? Да потому, что я прожил на Камчатке несколько лет и неплохо знаю тамошние порядки. Посторонний человек пойдет к цели по столбовой дороге, и его остановят у первого же шлагбаума. А я знаю проходные пути, выражаясь фигурально, и дойду до цели и быстрее и без больших затрат. Сейчас трудно объяснить все хитросплетение ухищрений, на которые я пойду, чтобы сократить расходы почти втрое, но что все это реально, можете не сомневаться. Четыреста рублей университет мне дает, остальные расходы возьму на себя.
    - На себя? У вас что, много денег?
    - Пока их у меня вообще нет. Но я их займу!
    - Кто вам даст, интересно, такую сумму?
    - С миру по нитке - голому рубашку?
    - Допустим, но чем вы намерены впоследствии расплачиваться, если не секрет?
    - Не секрет, отнюдь. Помните, я как-то вам мельком сказал, что прошлым летом работал со студентами на Чукотке в анадырьском порту грузчиком. Там мы в месяц зарабатывали по 600-700 рублей, не считая ежемесячных премиальных по 200 рублей. Так вот, после своей экспедиции я задержусь на пару месяцев на Камчатке и отработаю все свои долги, поскольку и там немало подобных мест, где можно загрести приличную сумму. Правда, работа черная и тяжелая, но гнушаться не приходится, ибо это делается во имя стоящей цели. Вот, кстати, одно из тех ухищрений, о которых я говорил. Как оно, нравится?
    - Хм, интересно. Очень интересно. Нравится ли мне все это? - Он помолчал. - Больше чем нравится. Мне приятно видеть вашу напористость, вашу веру в дело, в успех. А вера в победу - уже наполовину победа. - Он стал еще что-то говорить по этому поводу, но я плохо слушал, так как не все еще сказал и не всего еще добился от шефа.
    - Я рад, что вы меня понимаете и поддерживаете, - снова перебил я его. - Это для меня очень важно, - продолжал я, - так как теперь мне потребуется от вас помощь. Прежде всего надо составить два-три официальных письма. Вы дадите их мне?
    - Конечно, а куда?
    - Одно во Владивостокский университет с просьбой выделить в мой отряд географов старших курсов. Второе - в МВД с просьбой дать разрешение на работы в погранзоне, иначе на Камчатку вообще не попадешь. Ну и одно письмо общего характера для всех, могущих оказать мне, аспиранту КГУ, хоть какое-нибудь посильное содействие.
    - Хорошо, подготовьте тексты. Подписи и бланки будут.
    - Ну и наконец последнее. В списках моих возможных кредиторов вы занимаете не последнее место.
    - Вот как! Что ж, ничего не поделаешь, - засмеялся он. - По скольку с носа вы собираете?
    - От ста до двухсот рублей.
    - Договорились, завтра принесу.
       Примерно через полмесяца стали приходить письма и денежные переводы. Сначала с Камчатки. Там в Институте Вулканологии работает моя сокурсница по Московскому университету Тамара Краевая. Она ответила, что поможет мне во всем, в том числе и деньгами. Затем вместе с теплым письмом пришел перевод на сумму вдвое большую, чем просил, от профессора Лымарева. Василий Иосифович Лымарев является представителем более старшего поколения геоморфологов. Это непосредственный ученик Ивана Семеновича Щукина и Константина Константиновича Маркова и первый аспирант Всеволода Павловича Зенковича, отца современной отечественной береговой геоморфологии. И хоть я тоже имел счастье знать лично и слушать лекции этих выдающихся ученых, но в основном нас учили уже их ученики, в том числе и поколение Лымарева. Познакомился я с Василием Иосифовичем, правда, не в студенческие годы, а гораздо позже.
       В начале 60-х годов, покинув Камчатку, я работал на Каспии в бакинском Институте географии Академии Наук. И вот однажды получаю письмо из Владивостока. Письмо оказалось от Лымарева, с которым я до этого не был знаком. Он писал, что обращается ко мне по рекомендации моего непосредственного учителя, профессора Леонтьева, заведующего кафедрой геоморфологии МГУ, занимается сейчас комплектованием преподавательского состава вновь созданного геофизического факультета при Дальневосточном университете. Меня он спрашивал, не соглашусь ли я участвовать в конкурсе на замещение вакантного места преподавателя на кафедре физической географии. Если да, то просил написать о себе поподробнее. Я ответил. Потом получил официальное приглашение выслать соответствующие документы, а еще через месяц меня известили, что я зачислен с сентября на должность старшего преподавателя.
       Потом Лымарев мне объяснил, что здесь сыграли роль не столько имеющиеся вакансии, сколько мое подробное письмо, а также готовые научные публикации. Короче говоря, мы прекрасно поработали с ним в течение двух лет. Но затем Лымарева, как я уже упоминал, выжили из университета, и он уехал в Ростов-на-Дону. Новое начальство не вызывало во мне необходимого уважения. Это понимали взаимно обе стороны. Поэтому я подал заявление, не доводя дело до конфликта. А с Василием Иосифовичем мы остались друзьями. Вот почему он живо откликнулся на мою просьбу.
       Пришло письмо и из Москвы от профессора Леонтьева Олега Константиновича; для меня он был не просто заведующим кафедрой. Еще в студенческие годы он взял меня в свою экспедицию на Кара-Богаз-Гол, где мы втроем, не считая двух шоферов, испытали все прелести экспедиционной жизни, в том числе и смертельную опасность. Выйдя с честью из этого испытания, мы как бы породнились. С тех пор, где бы нас троих ни мотала судьба, мы всегда душой были вместе, не теряя связи друг с другом, а дважды за эти двадцать лет даже умудрялись сходиться и работать вместе в одной экспедиции. Обо всем этом я еще расскажу ниже. А пока в своем письме Леонтьев сообщал, что сам тоже летом будет на Камчатке и готов ссудить меня необходимой суммой.
       Наконец сразу несколько писем пришло из Владивостока. Писали мои бывшие ученики, студенты Дальневосточного университета. Узнав, что я собираюсь на Камчатку и что намерен просить одного-двух студентов к себе в помощники, наперебой стали предлагать свои кандидатуры. При этом заявляли, что готовы работать безвозмездно на любых условиях. Всех этих ребят я хорошо знал не только по лекциям и семинарам, что им читал и вел, но и по полевым работам. Сначала я познакомился с ними на картошке, когда был направлен сразу же по приезде во Владивосток руководителем “трудового семестра”; потом, на следующий год, водил одну группу географов на учебную практику в Долину Гейзеров на Камчатке, а затем в этом же году работал с большой группой студентов на производственной практике, зачислив их всех в свою береговую геоморфологическую экспедицию по фиордам Камчатки. Поэтому ребята прекрасно представляли, что их ждет. Более того, не долго думая, они сложились и выслали мне 150 рублей, хоть я их об этом и не просил (просто сообщил как-то в письме свой способ финансирования экспедиции). Этот жест меня растрогал до глубины души, ведь кому-кому, как не мне, известно, каково финансовое состояние бедного студента. Но и они соответственно лучше, чем кто-либо другой, представляли мое положение и сделали все, что было в их силах. Однако со своей стороны я ничего не мог обещать, так как, учитывая мои взаимоотношения с их начальством, вообще мог получить кукиш с маслом.
       Короче говоря, уже через месяц я свободно распоряжался вполне достаточной суммой денег и был совершенно уверенным за финансовое состояние предстоящей экспедиции.
       Теперь на очередь стала другая проблема - экипировка экспедиции. И я ринулся в магазины... Но не тут-то было.
       В мире действует закон, который одни называют “законом бутерброда” (бутерброд, когда падает, то обязательно намазанной стороной вниз), другие “законом обязательной пакости”. Но дело не в названии. В моем варианте этот закон приобрел другую формулировку: товар есть - денег нет, деньги есть - товара нет. Иными словами, когда у меня не было денег, все необходимое лежало в магазинах совершенно свободно, но стоило только появиться деньгам, как все с прилавков сдуло, словно ветром. Бывает же такое!
       Я, например, намеревался приобрести разборную байдарку “Салют” с одноименным подвесным мотором. Дооборудовав эту байдарку вдольбортовыми надувными гондолами для увеличения устойчивости и безопасности, мы спокойно могли бы с моим напарником совершать необходимые переходы по морю вдоль тихоокеанских берегов Камчатки. Но всем моим продуманным планам не суждено было осуществиться из-за пресловутого “закона бутерброда”. Пришлось заново переигрывать всю стройную схему экспедиции, которая была к тому времени у меня продумана до последней сцены.
       Что это значит? Постараюсь объяснить.
       Прежде чем приступать к какому-либо делу, я пытаюсь мысленно проделать его в уме. Причем разыгрываю весь процесс последовательно и предельно подробно. А чтобы не упустить ни одной мелочи, стараюсь представить даже среду, в которой намереваюсь осуществлять задуманное. В частности, свою предстоящую экспедицию я начал проигрывать еще задолго до ее начала. И в разных вариантах. Например, с одним помощником, потом с двумя; при сухопутном варианте переходов или морском. В результате я выбрал наиболее оптимальный вариант своих практических действий, отвечающий как моим потребностям, так и возможностям. И вот теперь надо снова все переигрывать. И не только. Надо изобретать новое плавсредство из тех и без того ограниченных возможностей.
       В конце концов я все-таки нашел выход из затруднительного положения, “изобретя” новое плавсредство, правда, пока только в уме. Но для его создания я нашел в Казани все необходимое. С большими трудностями, но нашел.
       В связи со сказанным на ум приходит аналогия из жизни наших далеких предков. Еще миллион лет назад наши пращуры, живя в пещерах и промышляя лишь охотой и собирательством, перед каждым выходом за добычей, вероятно, тоже пытались заранее представить все перипетии задуманного промысла. Для этого один из старейшин, вероятно, вождь, собирал перед походом всех охотников вокруг себя и начинал изображать “в лицах” ход предстоящего предприятия с самого начала и до самого конца, стараясь не упустить ни одной мелочи. При этом, чтобы его “речь” была понятнее окружающим, он, вероятно, пользовался и графическими средствами убеждения, изображая на стене сцену охоты, ведь вербальные возможности наших первобытных предков были весьма ограниченными. Они больше изъяснялись жестами и пантомимой, чем словами. Показав сородичам объект охоты и орудия промысла, он вовлекал их в игру на тему (выражаясь современным языком): “Охота на такого-то конкретного зверя в таких-то конкретных условиях”. Иными словами, охотники переживали все предстоящие сцены охоты, вникая в мельчайшие ее детали благодаря правдоподобной игре. При этом игра совершалась не в уме, поскольку воображение было еще недостаточно развитым, а в действиях, здесь только зверь был условным. Но именно таким способом развивалось образное мышление человека, благодаря которому современному человеку незачем прибегать к помощи пантомимики, чтоб представить картину будущего. Но дети пользуются такой игрой, ибо воображение - благоприобретенное свойство ума, развившееся в процессе эволюции человечества. Если его не развивать с детства, человек вырастет обыкновенным животным. У первобытных народов проявление такой игры мы наблюдаем в ритуальных танцах. Но происхождение этих танцев уходит корнями в необходимость предварительного осмысливания предстоящего ответственного действия. Так что только “проиграв” от начала до конца весь процесс промысла, охотники уходили на охоту, держа в своем сознании весь ее план. А когда все совершается по задуманному плану, и дело получается удачным. Эта истина даже первобытным людям была ясна.
       Современному цивилизованному человеку незачем совершать ритуальные танцы или хотя бы прибегать к пантомимике, чтоб выявить картину будущего мероприятия. Развитое воображение поможет ему увидеть весь процесс, проиграв его в уме. Лучше один раз увидеть, чем тысячу раз услышать. Образное мышление у многих людей настолько совершенно, что не требует подниматься им даже с постели. Впрочем, постель - это уж свойство индивидуальное. Я, скажем, люблю сосредоточиваться лежа, а другой, вероятно, сидя, третий - прохаживаясь. Это кому как нравится. Главное - дать себе возможность отключиться от конкретного окружения. Между прочим, обычай “присесть на дорожку”, видимо, тоже уходит корнями в необходимость сосредоточиться на выполняемом деле. Садясь, люди стараются мысленно пройти предстоящую дорогу и при этом вспоминают, все ли необходимое взяли. Не представив в воображении всей картины процесса и не увидев ее, трудно рассчитывать на то, что ты не упустил чего-либо необходимого. Даже если тебе заранее скажут, какие предметы надо захватить, ты все равно можешь забыть что-то. А вот если ты “видишь” задуманный процесс, забыть уже ничего невозможно.
       Вот почему я долгими одинокими ночами напрягал свое воображение, представляя в образах грядущее, забегая вперед не только на дни, но и на месяцы, чтобы дальнейшие действия были слаженными, четкими и без срывов.
       Вероятно, так поступает каждый. Просто об этом подспудном процессе люди не говорят, считая это сугубо личным делом. А на поверку-то выходит, что этот “сугубо личный” процесс предварительного осмысления будущего дела в действительности всеобщий, зародившийся еще на заре возникновения человека как вида. И процесс-то этот, видимо, присущ только ему, хотя игра как таковая свойственна почти всем животным. Только у них она подсознательна, инстинктивна, а у человека осознана (у взрослого человека, разумеется, а не у ребенка).
       Без развитого воображения невозможно стать ни хорошим организатором, ни тем более ученым.


 На главную страницу Предыдущая глава Следующая глава