На главную страницу Хроника и события

Из цикла: МЕМУАРЫ ДИССИДЕНТА

Мемуары неугодного человека

Детство и отрочество

     Итак, весной 1935 года я переехал из Керчи в Севастополь. Этим переездом я сменил не только город, но и семью. И дальнейшие четыре года я провёл безвыездно в севастопольской мечети, моём родном доме, опекаемый и воспитываемый моими бабушкой и дедушкой, которых называл мамой и папой (по-татарски энне и баба). Настоящих же родителей я эти четыре года не видел и не знал.
     Естественно, возникает вопрос: а что я запомнил из своего севастопольского детства? Должен признаться, что немало. Во всяком случае, моя зрительная детская память навечно зафиксировала все архитектурные особенности севастопольской мечети того времени, как на фотоплёнке. Сейчас, восемьдесят лет спустя, там многое изменилось. Но в моём сознании картина прошлого осталась очень чёткой. А, между прочим, Севастополь в войну сороковых годов был подвергнут такой жесточайшей бомбардировке, что во всём городе осталось только три здания, которые избежали разрушения. И одним из этих трёх сооружений оказалась мечеть. Непонятная фантастика! Ведь город просто сравняли с землёй, несколько раз то, завоёвывая, то отвоёвывая его за годы войны. Бомбили его беспощадно. А мечеть осталась нетронутой.
     Когда Сталин, после войны приехав в Севастополь, увидел целёхонькую мечеть, на фоне городских развалин, он в бешенстве приказал: «Мечеть взорвать!» … Но когда он уехал, комендант города решил благоразумно повременить с исполнением приказа: ведь город-то надо было восстанавливать. Поэтому разрушать строение, куда можно было бы хотя бы временно складывать ценные вещи, стало бы просто безумием. Так что мечеть, где я провёл свои детские годы, не стали сносить, а чтобы приказ великого кормчего всё-таки выполнить, то взорвали только минарет. Ну что на это скажешь! Зато самодур успокоился. А когда его усыпили навечно, то вместо разрушенного минарета построили новый. Сохранилась только фотография мечети со старым минаретом. А в моей памяти сохранились и эпизоды, когда я поднимался по внутренней винтовой лестнице до самого верха этого минарета. Ведь я жил в мечети аж до 1938 года. И даже видел, как на моих глазах русские работяги крушили внутренности молельного зала. Того самого шикарного зала, куда меня на руках заносила моя бабушка, протискиваясь сквозь толпу мужчин в направлении антресолей, откуда я через решётку перил обозревал сверху процесс богослужения, руководимый моим дедушкой. Помню даже, как я однажды закричал на весь зал «Баба!» пытаясь привлечь его внимание. Ведь он же любил меня брать на руки при встрече. Вот я и напомнил ему о себе, где я нахожусь.
     Моего деда в 1938 году арестовали, а затем и расстреляли. Мечеть же разорили русские рабочие, которые в обеденные перерывы под аккомпанемент гармошки горланили русские частушки. Вот почему я определил национальность работяг.
     После разорения мечети здание превратили в склад. И только после распада СССР снова вспомнили о первоначальном предназначении этого дореволюционного строения, решив восстановить функции мечети. Тогда же построили и новый минарет. Я в девяностых годах посетил Крым, побывав и в севастопольской мечети, влекомый туда ностальгией. Войдя в зал, не обнаружил знакомых антресолей и высоченного свода, откуда свисала шикарная и богатейшая люстра. Вместо них увидел потолок на высоте бывших антресолей, который, видимо, был сооружён во времена переоборудования мечети в склад. А те комнаты, в которых прошло моё детство на нижних этажах мечети, в настоящее время превращены в столовую с кухней. В общем, помпезная в прошлом мечеть превратилась в заурядное молельное помещение. Но не в храм.
     А до этого, то есть когда меня в 1935 году привезли в Севастополь, мечеть была действующим храмом. А нижние этажи её были апартаментами семьи Рахимова. Только вот семьи-то уже почти и не осталось: все дети супругов Рахимовых покинули отчий дом, разъехавшись по стране и обзаведясь своими семьями. Так что я въехал, можно сказать, в пустующий дом, где постоянно обитали лишь супруги Рахимовы. Родную обитель изредка навещали лишь те, кто оставался в Крыму. Это младшая дочь Нурия, окончившая Симферопольский пединститут, и приёмная дочь Айше. Но и те навещали родителей только раз в месяц, а то и реже. А моих непосредственных родителей я в Севастополе не встречал. Вплоть до 1938 года.
     Моей главной и единственной воспитательницей за всё время жизни в Севастополе была только моя бабашка Фатыма. Она со мной нянчилась, как с собственным ребёнком. Только от неё зависело, выживу я в этом мире или нет. И со мной она обращалась точно так же, как и с предыдущими детьми большого семейства. А метод воспитания у неё был без сантиментов, весьма суровый. В чём конкретно это проявлялось? Ну, например, в частности в том, что она не оберегала меня от болезней. Наоборот, она делала всё, чтобы я как можно раньше переболел всеми детскими инфекционными болезнями, специально водя меня туда, где можно подхватить эту заразу. Она считала, что так я окажусь в будущем защищённым от этих болезней, выработав с самого младенчества иммунитет. Не знаю, насколько верна была её жизненная философия, но я действительно переболел всеми этими заразными болезнями ещё в младенчестве, спокойно живя впоследствии в период повальных эпидемий в первые военные годы, когда из-за всеобщего голода трудно было переносить любые болезни.
     Вообще, должен заметить, что бабушка Фатыма оказалась талантливым человеком. Несмотря на недостаточное образование в детские годы, она зато, общаясь со своим просвещённым мужем, смогла впитать столько знаний и жизненной мудрости, что превратилась в универсального практика жизни, оказавшегося способным выжить в самые невыносимо трудные времена сороковых годов. Поистине, я просто родился счастливцем, оказавшись в раннем детстве под опекой такой жизнестойкой родительницы. При этом я поражаюсь её физической выносливости. Ведь в те годы, когда я появился на свет, детских колясок не существовало. Поэтому меня приходилось таскать на себе, потому что ходить на своих ногах я начал очень поздно: вероятно, мои ноги не в состоянии были осилить тяжесть моего грузного тела. А каково было моей миниатюрной и хрупкой бабашке! Ей приходилось забрасывать меня на спину и таскать эту непосильную ношу в таком положении. Я это хорошо помню.
     Вообще, должен сказать, я оказался на редкость впечатлительным ребёнком, потому что до сих пор помню картины своего детства, начиная буквально с первых дней появления на свет. Ну, взять хотя бы воспоминания керченской жизни. Ведь я обратил внимание на появление отца в нашей квартире в январе 1935 года. А до этого я в деталях рассказал как-то брату, как они меня катали на санках около нашего дома. Когда я описал ему ту горку, с которой я скатывался на санях, и сами санки, он просто оторопел от удивления, насколько точно я зафиксировал в своей детской памяти эту картину. То же самое я помню и о своих путешествиях на бабушкиной спине. В мельчайших подробностях. Но особенно мне запомнился день, когда летом 1935 года, когда мне было всего полгода от роду и когда я не только ходить, но и стоять на своих ногах не мог, меня понесли мои тёти и дяди на берег моря, усадив на галечный пляж (как раз прямо напротив памятника погибшим кораблям в Крымской войне, что возвышается у самого берега севастопольской бухты). Сейчас, правда, этого пляжа уже нет. Но я-то прекрасно помню, какой он был, и сколько народу туда приходило покупаться. Так вот, усадив меня на гальку, сами всем кагалом бросились в море собирать ракушки мидий. А я в это время сидел рядом с тазом с водой, куда ребята бросали собранных в прибрежной воде живых мидий. Эти ракушки в тазу снова открывались, а я старался просунуть пальцы в раскрывающиеся створки. Но никак не удавалось, потому что створки мигом закрывались. От этого увлекающего занятия меня отвлекали только гидросамолёты, которые кружили над головой, приводняясь в центре залива, а потом, проскользив по поверхности залива метров сто-двести, снова взлетали в небо.
     В конце концов, когда мы снова вернулись домой в мечеть, я подполз к бабушке и удовлетворил, наконец, своё любопытство, увидев, как она расправляется с устрицами при помощи ножа. Потом я узнал, что она приготовила плов, использовав устриц вместо мяса. Вот эти подробности мне запомнились на всю жизнь. Удивительно любопытный был. Но, видно, так и познают жизнь.
     В процессе дальнейшего описания я расскажу на жизненных примерах роль моей бабушки в нашей семейной судьбе. А прожила она почти сто лет. Завидное здоровье было.
     Но вот мой дедушка, который меня полюбил сильнее, чем своих детей, не дожил и до 70 лет. Для коммунистического быдла, стоящего у власти, любой интеллектуал, обожаемый народом, был врагом, которого надо уничтожать как неугодного соперника. В этом и была вся вина моего просвещённого деда. Ведь он политикой не занимался подобно моему другому деду, Куддусу. Но его всё равно расстреляли. Слишком авторитетным был. И всё потому, что много знал и умел. Безмозглым коммунистическим правителям он был, что кость в горле. В стране победивших дураков всех умных людей причисляли к классовым врагам, участь которых была предрешена. Привилегия отдавалась беднейшему классу, который бедный был только потому, что родился бездарным. От природы. Так что коммунистическая власть – это власть генетических бездарей. И одарённым людям при этой власти жилось очень трудно.
      Когда эмир Бухары совершал хадж в Мекку, он остановился на несколько дней у Юсуфа Рахимова, о котором был наслышан как о соратнике и друге Гаспринского. Сохранилась фотография, где я в полуторогодовалом возрасте сфотографирован вместе с дедом с узбекской тюбетейкой на голове. Так вот это был один из подарков бухарского эмира, который в доверительных беседах предрекал репрессии на духовенство в стране и посему предложил деду убежище в своей республике. Юсуф поблагодарил эмира, но отказался покидать свой приход. Видимо, он считал, что жизнь потеряет всякий смысл без гражданского служения своему народу. Возможно, он был прав. Ведь его трудовая деятельность неразрывно была связана с его приходом. Другой жизни он уже не мыслил. И убежать на край света в эти трудные для народа годы он расценил как предательство с его стороны. Поэтому остался, приготовившись к худшему. И худшее это не замедлило явиться. Его арестовали, а мечеть подвергли разорению.
     Это произошло в 1938 году, когда мне было уже три с лишним года.
     Что же касается кончины моего деда Юсуфа, то его расстреляли не сразу. Сначала ликвидировали сам институт мусульманской религии, запретив богослужение в мечети. Потеряв приход, дед потерял, естественно, и работу, потому что здание мечети передали военно-морскому флоту Севастополя. А чтобы уважаемый в городе человек не оказался выброшенным на улицу, Юсуфа Рахимова оформили сторожем приватизированного здания мечети.
     Понятно, что на зарплату сторожа долго не проживёшь. И Юсуф стал лечить людей. Этим занятием он практиковал всегда и очень успешно. Поэтому мы не знали голода. Но власть не дремала. Органы ЧК только и ждали случая, чтобы найти компромат на деда и расправиться с ним. Ждать им пришлось не так уж и долго. Чтобы вылечить очередного больного, Юсуф отправил письмо в соседнюю Турцию, где просил своих знакомых выслать ему требуемое лекарство. Вот этого оказалось достаточным, чтоб арестовать деда за связь с врагами народа, обитающими за кордоном.
     Ожидая решения суда, так называемой «тройки», он успел написать нам письмо и передать вместе с ним платок, на четырёх концах которого было вышито четыре имени. Это «Фатыма», «Нурия», «Айше» и «Эрик». Надо думать, он таким посланием благословил указанных персон. Не знаю, что он при этом имел в виду, но действительно, эти люди оказались долгожителями, несмотря на жесточайшие испытания, пережитые ими. (А вот моя мама, Шафика, умерла в 46 лет во цвете своих творческих сил. – Вот и не верь после этого в силу человеческого воздействия). Поистине, Юсуф эфенди обладал незаурядным экстрасенсорным даром.
     Но до этого страшного события я жил и развивался под опекой моих приёмных родителей. В 1936 году я начал, наконец, ходить. Сохранилась даже фотография, где я был запечатлён в компании с дедом и моей тётей Нуриёй, младшей сестрой моей мамы, которая изредка навещала своих родителей, будучи замужем за одним греком.
     А мои настоящие родители в это время снова соединились в одну семью. Дело в том, что отец, отработав год юрисконсультом в Москве, в конце лета 1936 года прибыл в отпуск в Керчь. Но… приехав только на побывку, так и остался в Крыму, оставив престижную работу в Москве. Ностальгия по родине пересилила все карьерные помыслы и заманчивые планы в столице. Друзья и родственники встретили Абдураима с радостью и сразу стали уговаривать остаться в Крыму. Его старый друг Джелял Эдлерский предложил отцу переехать в Симферополь и поступить на службу в Коллегию адвокатов. Ведь в те годы В Крымской АССР юриспруденция велась на двух языках: русском и крымскотатарском, Но адвокатов, владеющих двумя языками, был только один. Остальные были в основном, судя по фамилиям, даже не русские, а евреи. Вот такой был дефицит национальных профессиональных кадров. Так что спрос на крымскотатарских адвокатов был огромнейший. Поэтому неудивительно, что отца чуть ли не силком принудили остаться в Крыму.
     Что же касается моей мамы, то для неё переезд в Симферополь тоже открывал широкие возможности для повышения музыкального образования. Тем более, что низведение её отца до положения сторожа позволяло ей, наконец, получить высшее образование. И она по приезде в Симферополь поступила сразу на два факультета музыкального училища: фортепианный и вокальный.
     На фортепианном факультете Шафику забрала к себе, определив сразу на второй курс, сильный и авторитетный педагог Ева Павловна Сеферова (армянка по национальности), многие ученики которой продолжали учёбу в Московской и Ленинградской консерваториях. И Шафику она также вознамерилась сделать великой пианисткой. На вокальном факультете сильных педагогов не было. Поэтому с ней стал заниматься сам директор училища Ардатов. Голос у Шафики оказался лирико-колоратурным сопрано красивого тембра. Будучи сама пианисткой, Шафика быстро выучивала, предлагаемый репертуар, а голос в процессе учёбы развивался, приобретая различные тембровые окраски, которыми она стала быстро овладевать.
     В Симферополе супруги Куддусовы вынуждены были жить в съёмных квартирах, так как родной дом не вмещал всего семейства Куддуса эфенди. Я помню эти снимаемые квартиры. Сначала это была квартира на Красогвардейской улице. Где эта улица находится, я до сих пор не знаю. Просто помню название. И помню сам дом, на втором этаже которого находилась наша комнатка. Подниматься в комнату надо было по узкой деревянной лестнице. Но там ещё не было рояля – размеры жилья не позволяли. Да и я в этой комнатке ночевал редко, живя снова с бабушкой, которая тоже перебралась в Симферополь после того как нас бабушкой вышвырнули из мечети. Она сняла комнату поблизости от Красногвардейской улицы. Я почему-то запомнил название улицы – улица Крылова. Так я и общался с родичами, перемещаясь то в один, то в другой дом.
     Со сверстниками я не общался: в Севастополе их не было, а в Симферополе не было постоянного соответствующего окружения. Так я и развивался, молча озираясь по сторонам. Сказок и книг мне не читали. В общем, всем было не до меня. Меня лишь кормили и одевали, а я лишь молча созерцал. Но при этом я ничего и не требовал. Ведь я привык к такому образу жизни, живя в Севастополе. Там я общался лишь с бабушкой и дедушкой, да лишь изредка с приезжающими ненадолго тётями Айше и Нурия. Поэтому первые годы симферопольского детства особых впечатлений в моей памяти не оставили.
     Зато родители мои жили в это время очень плотной и интенсивной жизнью. Отец мой, устроившись в Коллегию адвокатов Крыма, оказался просто заваленным работой. Он буквально вкалывал, как ишак, постоянно пропадая в командировках. Правда, и популярность его при этом росла не по дням, а по часам. Обладая незаурядным ораторским даром, при чёткой логике мышления, он собирал толпы слушателей на судебных процессах. На его речи люди приходили слушать, как на популярные представления, собираясь огромными массами, толпящихся даже у входов в судебные залы. Я вспоминаю один случай, который произошёл уже в году 1939, когда мы снова переехали на новую квартиру, более просторную и уже в центре города. Отец, выкроив один выходной день, отправился со всей нашей семьёй Куддусовых в гости к моей севастопольской бабушке Фатыме, которая в то время снимала уже глинобитную хибарку в районе, где жили преимущественно одни крымскотатарские цыгане – чингене, как их обычно называют в народе. Так вот, стоило нам войти в эту цыганскую слободку, как со всех сторон начали высыпать из домов люди с криками восторга: «Наш защитник идёт! Встречайте нашего защитника!» Тут же образовался импровизированный оркестр, который сопровождал нашу семью до самых дверей бабушкиной мазанки. А отец только ухмылялся при этом, спокойно следуя к дому бабушки. Вот такая у него была популярность.
     Что же касается моей мамы, то в 1939 году она завершила учёбу на фортепианном отделении музыкального училища, обретя, наконец, права для трудовой карьеры. Как раз в это время в Симферополе был создан Ансамбль песни и танца крымских татар. И маму зачислили солисткой этого ансамбля, хотя она и продолжала учиться на вокальном факультете училища. Но параллельно она ещё стала работать по совместительству в крымском радиокомитете пианистом-аккомпаниатором. И однажды солистка, которой аккомпанировала Шафика, не явилась на передачу. Тогда мама сама исполнила репертуар неявившейся певицы. С тех пор она стала постоянно выступать с самостоятельными концертными программами, уже как певица. А в 1940 году она закончила вокальное отделение музыкального училища.
     Как раз осенью этого же года в Крым неожиданно нагрянула очень авторитетная группа специалистов-музыкантов для отбора оперных вокалистов на конкурсной основе. Дело в том, что в 1941 году намечалась всесоюзная декада татарского искусства в Москве. Предстояло грандиозное мероприятие. Собирали татар вокалистов со всего Советского Союза для представления татарской оперы в Москве. Однако татарская опера была только в Татарстане, а в Крымской республике оперы не было. Отборочная комиссия, приехавшая из Казани, возглавляемая композитором Джаудатом Файзи, прослушав Шафику, сделала ей персональное приглашение приехать в Казань. Декада намечалась на июнь-июль 1941 года. Но прибыть в Казань надо было гораздо раньше, чтоб успеть выучить роль в предстоящей к показу опере. И хоть времени до вояжа в Казань было ещё много, но Абдураим заявил протест против отъезда Шафики: он опасался потерять жену. И это понятно: опыт с моим появлением на свет ежедневно напоминал ему опасность даже временной разлуки. Ведь он на сто процентов был уверен, что я не его сын. В быту он меня не любил. И я это чувствовал интуитивно. Поэтому отвечал ему взаимностью. Как аукнется, так и откликнется. Любимцем отца был Джавид. И если бы не арест Юсуфа, я бы так и не влился в семью Куддусовых. Но став поневоле членом семьи, я оставался неугодным приобретением. И это я чувствовал постоянно. Мама из-за своей чрезмерной занятости не могла восполнить мне это недостающее внимание, к которому я привык в семье Рахимовых. А тут ещё, как снег на голову, неожиданное приглашение в Казань. Естественно, что отец встал на дыбы.
     Ясно, что намерение Шафики уехать в Казань не предвещало ничего хорошего для семьи Куддусовых. И это прекрасно понимал Абдураим. Конечно, чтоб вести домашнее хозяйство, можно было бы пригласить бабушку Фатыму в дом. Но на Абдураима одно моё присутствие действовало раздражающе. Особенно это проявлялось, когда он приходил домой подвыпившим. А, как известно: «что у трезвого на уме, то у пьяного на языке». Поэтому я не любил его видеть таким, выражая по-детски свою неприязнь к отцу. Он это замечал и по-своему мстил мне. Естественно, видеть всё это Шафике, моей маме, было не очень приятно.
     Вот почему ранней весной 1941 года Шафика покинула Крым в надежде снова отдаться любимому искусству, о котором мечтала с юных лет. Но при этом она прихватила с собой и шестилетнего сына. То есть меня. Гордиев узел был разрублен. Семья Куддусовых распалась.
     Путешествие в Казань растянулось на целую неделю. Ведь тогда пассажирских самолётов не существовало. Поезд сначала нас довёз до Москвы и только оттуда – в Казань. Должен, при этом заметить с высоты прожитых десятилетий, что это путешествие оказалось первым в бесконечной череде странствий по обширному Советскому Союзу вместе с мамой, гастролировавшей в летние месяцы по бескрайнему государству. И я при этом, как хвостик, всегда сопровождал её, куда бы она ни отправлялась из Казани. Обучение в школе меня не останавливало. Я был в этих вояжах непременным приложением, начиная с дошкольного возраста вплоть до средних классов. Вот такая была особенность моего детского воспитания. Зато я повидал все уголки Татарстана и Удмуртии, где татар было предостаточно, а также все среднеазиатские республики, включая и Казахстан.
     В Казани нас встретили какие-то татарские дальние родственники. Поэтому первые 2 дня мы кантовались у них в избе в татарском районе Казани. Для меня необычным впечатлением этой остановки стали три картинки: это снег, сосульки, свисающие с карнизов, и топящаяся дровами печь. Ничего подобного я до этого в Крыму не встречал. Эти картинки, как на киноплёнке, запечатлелись в моём детском мозгу навечно. Но через два дня мы покинули эту экзотику, переехав в центр города, в гостиницу Советов, как она тогда называлась.
     Вот с этого переезда и заселения в фешенебельную гостиницу начался новый период жизни не только и даже не столько для меня, сколько для моей мамы. Скорее, для нас обоих. А для меня только потому, что я на несколько лет стал неразрывным придатком своей родительницы. Я её сопровождал всюду. Нянек у меня не было. И в детский сад я тоже не ходил. Куда мама – туда и я. Как собачка на поводке.
     Дело в том, что по приезде в Казань Шафика снова прошла прослушивание, но на сей раз уже перед гораздо более авторитетной комиссией. Да и конкурсантов здесь тоже было гораздо больше. Их собрали со всего Советского Союза. Так вот этот конкурс показал, наконец, чем отличается настоящий оперный вокал от обычного так называемого обывательского музыкального голоса. Все члены комиссии это увидели воочию, проголосовав единогласно за Шафику. А это означало, что отныне она, во-первых, зачислена солисткой казанского театра оперы и балета, а во-вторых, будет готовиться на исполнение главной роли в опере Жиганова «Алтынчач», которая будет показана в предстоящей декаде татарского оперного искусства в Москве. Да, для Шафики это был триумф. Наконец-то она достигла того, о чём мечтала всю жизнь. А ведь она этим уникальным музыкальным голосом обладала всегда, с рождения. Только вот не было условий для выявления уникального природного дарования. СССР – это тебе не Италия, где каждый обыватель сможет сразу определить, где бельканто, а где заурядный голос. У нас же лишь предстоящая декада музыкального искусства поспособствовала раскопать и выявить новый талант, валявшийся где-то в далёкой провинции.
     С этого момента начались будни ежедневных репетиций, которые проходили в помещении русского драматического театра, что находится на улице Баумана. Что же касается здания самого оперного театра, то оно к тому времени ещё не было достроено. Насколько мне известно, оно должно было открыться лишь к концу 1941 года. Так что гостиница Советов была самым близким местом обитания коллектива оперного театра Казани. Я в этой гостинице прожил с мамой до июля. А в июне к нам из Крыма приехал и папа. Другого выхода у него не было – ведь мама не собиралась возвращаться в Крым. Перед отцом возникла дилемма: либо оставаться в Крыму и делать там карьеру, но при этом потерять семью. Либо – прощай карьера, но зато восстановление семьи. Он выбрал последнее, бросившись, сломя голову, «спасать» жену в незнакомую Казань. Джавида он оставил в Крыму на попечение бабушек.
     Сейчас я не могу точно назвать причину столь поспешного приезда отца в незнакомый для него город. Но определённо не война, неожиданно обрушившаяся на головы и судьбы советских людей. Хотя и не исключаю какого-то влияния этого события на его неожиданный поступок (немцы вторглись в страну 22 июня). Но что бы там ни было, а приезд Абдураима подтвердил недвусмысленно решение Шафики семейные проблемы отодвинуть на второй план. То есть мама твёрдо дала понять отцу, что для неё творческий труд отныне становится основной целью существования. Но не семья. Теперь не она будет рабыней семьи, а наоборот… И отец с этим смирился.
     А первым следствием такого решения стало моё воспитание, вернее сама форма этого воспитания. В чём это проявлялось? Да, прежде всего в том, что отныне я превратился в придаток своей родительницы, выражаясь образно – в хвостик её. Куда она – туда и я. Она – на репетицию в театр – я тоже в театр с ней. Она туда уходит с утра до ночи. Я тоже вместе с ней. И такое происходило не одноразово. Это со временем превратилось в систему. В дошкольный период моим так называемым «детским садом» стал оперный театр. Поэтому я с детскими сказками не знакомился. Но зато знал наизусть весь репертуар Казанского театра оперы и балета. Правда, всё это я познавал и познал в процессе первых нескольких лет жизни в Казани. В школу пошёл поздно, окончив первый класс лишь в восемь лет. А до этого посещал регулярно (то есть каждый день) оперный театр, который поселился в здании татарского драматического театра, ликвидировав последний почти на десять лет.
     Что же касается нашей семьи, то она тоже преобразилась в связи с нагрянувшей войной. Вслед за отцом в Казань приехали и бабушка с Джавидом. Из гостиницы Советов нас временно переселили в другую гостиницу, менее фешенебельную. О поездке в Москву уже никто не мечтал: декаду татарского искусства отменили. Отец поступил на работу в Казанскую коллегию адвокатов. А немец продолжал тем временем двигаться семимильными шагами по направлению к Москве. Казань стали наводнять первые беженцы. Как следствие, нас выселили и из этой гостиницы. Пришлось временно снять дачу, чтобы пожить там до получения постоянного жилья. Так что около месяца мы кантовались в Юдино, куда можно было добираться только пригородным поездом. В общем, суетное было время. Но, в конце концов, наша многочисленная семья всё-таки получила жильё в Казани. Это оказался четырёхэтажный дом на самой окраине города в соседстве с трамвайным парком, русским кладбищем и Парком культуры и отдыха. Место это называлось Поле Ершова. А сам дом оказался нежилым, потому что находился в стадии ремонта. Но из-за войны ремонт прекратили, и мы вселились в обветшалое полуразрушенное здание. К счастью, мы оказались не единственными поселенцами. В дом вселили весь контингент вновь образованного оперного театра. И этот контингент занял целиком два верхних этажа. А первые два этажа были отведены для военного госпиталя. Но входы у нас были разные и мы не общались с раненными, поднимаясь по круговой лестнице до своих этажей через отдельный вход. Каждый этаж имел один общий коридор с целым рядом комнат. Как в заурядном общежитии и с одним общим туалетом на весь этаж. А комнат на каждом этаже было около двадцати. В общем, как говорится: «в тесноте, но не в обиде».
     Нашу семью поселили на четвёртом этаже. Поэтому во время дождя наш потолок превращался в решето. А поскольку мы вселились в это общежитие осенью, то дожди нас накрывали недолго, сменившись снегом.
     Тем временем отец, работавший в адвокатуре, вдруг потерял работу. По причине ликвидации в стране вообще института адвокатуры. Иными словами, их контору просто прикрыли, и отец оказался на улице, образно выражаясь. Ему в это время уже было 39 лет. Искать новую работу он не стал. Рассудив трезво, он заявил Шафике, что решил идти на фронт, несмотря на свой возраст, который его освобождал от обязательного призыва.- «По всей вероятности, я уже оттуда живым не вернусь, - сказал он жене при их последнем приватном общении, - Но зато вы, моя семья, будете жить в дальнейшем, не зная ни горя, ни преследований, потому что я умру геройской смертью». После этих прощальных слов моя мама не выдержала и разрыдалась. Она ведь тоже прекрасно понимала трагедию нашего рода и конкретно нашей семьи, чужеродной по сословному генезису и посему находящейся под надзором цепной собаки коммунистов НКВД. Но речь в данном конкретном случае шла о пресловутом приказе №270, озвученном 16 августа 1941 года, где говорилось в частности, что «Семьи, сдавшихся в плен красноармейцев лишаются государственного пособия и помощи». А ведь в первые месяцы войны немцам поголовно сдавались не только отдельные служащие, но и целые армии. Сдача в плен превратилась в повальное явление. Вот, что явилось причиной появления пресловутого людоедского приказа.
     Отец действительно вскоре погиб, как и многие миллионы других несчастных страдальцев, отдавших свою жизнь за бессмысленные и преступные идеалы. Умер он уже в госпитале от смертельного ранения. Никаких других подробностей мы так и не узнали. Но наша семья действительно в первые послевоенные годы обрела защитный статус как семья погибшего на войне «защитника родины». Благодаря этому, я был, например, освобождён от уплаты налога за получение высшего образования в МГУ. Но вот от депортации из Крыма родственники погибших «защитников родины» освобождены не были.
     Данный прецедент врезался в мою память так основательно, что стал в дальнейшем на протяжении всей жизни одним из определяющих факторов бытового поведения. Ну, в частности, ещё с молодых лет понимая, что любая слабость человека, делая его зависимым, превращает его со временем в несвободного человека, над которым начинают измываться все, кому не лень. Я же всегда стремился быть сильным и свободным человеком, не обременённым никакими узами. А это значит, что тебе приходится постоянно контролировать себя в бытовой жизни, не позволяя себе становиться рабом собственных привычек, как бы они ни были приятны в бытовом обиходе. Так вот, одной из таких приятных привычек у меня было завоёвывать расположение женской половины общества. А результатом такого пристрастия стало безудержное увеличение числа так называемых любовниц. Но ведь коллекционирование любовниц – это серьёзное занятие, сопряжённое с многими последствиями, из которых деторождение из легкомысленного времяпрепровождения может обратиться в жизненную трагедию. И чтобы этого последствия не было, надо уметь не терять голову.
     Так вот я, помня бессмысленную смерть своего отца, пожертвовавшего собственной жизнью во имя благополучия своих детей, как проказы избегал заводить детей, хотя при этом имел полдюжины официальных жён и более трёхсот легальных любовниц. Зато я не дал фискальным органам найти у меня ахиллесову пяту.
     А достигал я этой независимости, лишь требуя от своих возлюбленных соблюдения заранее оговоренных условий: не беременеть, а если это и случалось, то избавлением от плода через аборт. К сожалению, таких случаев было не мало. Но девочки выполняли эти условия из нежелания потерять меня навсегда.
     Вот почему я прожил свою жизнь, не зная отцовства. При этом должен признаться, что не испытывал и не испытываю до сих пор чувства неполноценности. Ведь инстинкт деторождения – это чисто женский инстинкт. Мужчина лишь уступает женщине, соглашаясь воспитывать детей вместе с ней. В животном царстве его роль ограничивается главным образом зачатием. Лишь это доставляет ему удовольствие. И ради этого удовольствия он готов заводить хоть целый гарем. Но остальное он делает уже как назойливую обязанность. Без вдохновения. Под словом «остальное» я имею в виду воспитание младенцев. Это воспитание – чистая прерогатива женщины. Особенно, если младенцем является девочка. Но если это мальчик и к тому же мальчик в возрасте более 4-5 лет, то у мужчины снова просыпаются инстинкты воспитания отрока.
     В этом отношении очень показательным и, одновременно, поучительным может служить пример воспитания мальчиков в древнегреческом государстве Спарта. Там мальчиков долго не держали в гинекее, то есть в женской половине жилища. Их переводили к мужчинам, где мальчик с младенческих лет приучался жить как мужчина. А роль воспитателя отрока переходила к отцу. Вот эта тонкость, учитывающая половые различия при воспитании детей, была замечена ещё древними греками. Девочек воспитывали мамы, а мальчиков – папы. И такие правила соответствовали действительным инстинктам человека, ярчайшего представителя животного мира. Иными словами, спартанцы свято следовали законам природы, не переча им и свято соблюдая ее предначертания.
     Таким образом, у мужчин тоже существуют инстинкты воспитания детей, но только не такие универсальные, как у женщин, а выборочные.
     Что же касается лично меня, то я удовлетворял свои инстинкты не на своих родных детях, а на чужих, когда взращивал учёных в период преподавания в университете. Этот процесс мне доставлял удовлетворение. Ну и наконец, когда я пишу, создавая свои эпистолярные произведения, я одновременно удовлетворяю свой инстинкт по передаче своего опыта жизни более молодому поколению людей…
     И, представьте себе, это, оказывается, тоже инстинкт. А раз так, то я чувствую себя вполне полноценным человеком, поскольку окружён и любовью и вниманием своих читателей и почитателей.
     А если бы я пошёл по традиционному пути, заведя семью, то из меня не получился бы никакой ни путешественник-авантюрист, ни писатель-вольнодумец. Я бы всю жизнь только и думал бы о том, как бы свести концы с концами в этой убогой стране, где власть намеренно держит людей в полунищенском состоянии. Ведь, когда человек живёт от зарплаты до зарплаты, у него не остаётся время думать ни о чём другом, как только о хлебе насущном.
     Я же избавил себя от этих бытовых низменных забот, не поддавшись инстинкту деторождения. И прожил, благодаря избавлению от семейных цепей, жизнью не закрепощённого тесными бытовыми рамками свободного человека.
     Но при этом я должен сразу заметить, что такая свобода нужна лишь избранным индивидуальностям, способным на незаурядные поступки и, вообще, на незаурядную жизнь. Обычного человека такая свобода может только погубить. Для так называемого обычного человека со средними способностями уготовано традиционное существование во вполне определённых общественных рамках, в так называемых рамках дозволенного. Свобода нужна лишь отдельным личностям, для которых общепринятые рамки слишком тесны. И если помыслы у этих незаурядных личностей благородны, то это счастье для всех людей, когда эта личность обретает свободу деятельности.
     Однако бывают и исключения из правил, но речь сейчас не о них, а обо мне. Я же был рождён только с благородными наследственными помыслами, унаследовав их от своих благородных предков. А отсюда – практический совет: плодиться и размножаться надо не бездумно, а руководствуясь здравым рассудком. Впрочем, до такого понимания человечеству ещё слишком далеко. Люди пока находятся на стадии безмозглого размножения. И я в этом отношении не являюсь исключением. Увы. Моё появление на свет случайно.
     Ну а пока продолжу рассказ о моём детстве, которое обрело новые формы после нашего с мамой приезда в Казань. В 1941 году с Крымом я расстался, можно сказать, навсегда. А Казань стала моей второй родиной, которую я осваивал вплоть до восемнадцатилетнего возраста, начиная с шести лет. Так что вторая половина детства и всё отрочество прошло в совершенно новом окружении, резко отличающемся от крымского. Чем конкретно отличающемся? Да решительно всем, о чём я сейчас и начну рассказывать.
     Итак, после нашего вселения в общежитие на Поле Ершова буквально дней через десять отец покинул нас. По стране была введена карточная система. Людей разделили по классам на рабочих, служащих, детей и иждивенцев. Представитель каждого класса получал и соответствующую продуктовую карточку. Самой престижной была рабочая карточка: по ней выдавали продуктов больше, чем остальным классам. Маме выдали карту служащего, а бабушке – иждивенца, самую мизерную. Но сами пайки были настолько убогими, что существовать на них просто невозможно было бы. Поэтому люди изощрялись, кто как мог. Бабушка, например, стала обшивать людей, строча на ручной машинке «Зингер», которую привезла из Крыма. А брат Джавид бросил учёбу в шестом классе и поступил на завод, чтоб получать вместо детской карты рабочую карточку. На заводе он пропадал сутками. Только я один тунеядствовал, околачиваясь без дела. Естественно, я стал худеть, хотя и продолжал расти вверх. В общем, мы бедствовали. Что уж тут говорить. Маминой зарплаты явно не хватало даже на еду. Но главное – я был лишний. Меня некуда было девать. Видимо именно это стало причиной того, что я стал хвостиком своей мамы. Уходя на работу в театр, она неизменно брала меня с собой. Там, в театре, пока она репетировала, я околачивался, посещая все помещения театра, где шли репетиции. Меня никто не прогонял, потому что я никому не мешал. Но сам я при этом непроизвольно запоминал всё, что видел и слышал. Вот почему я знал до последней нотки весь репертуар театра. Музыка в меня входила, как воздух, и я её поглощал без ограничения, запоминая всё до тонкостей. В связи с этим не могу не рассказать об одном курьёзном эпизоде, произошедшем со мной, когда моя мама решила пристроить меня в музыкальную школу (ещё до поступления в первый класс общеобразовательной школы).
     Чтобы попасть в музыкальную школу, надо пройти вступительные экзамены. И вот в один из свободных дней мама повела меня в музыкальную школу, где в этот день проходили приёмные испытания маленьких абитуриентов. Когда настала моя очередь, я вошёл в комнату, где расположилась приёмная комиссия, состоящая из нескольких человек. Когда я представился, меня попросили спеть какую-нибудь детскую песенку. А меня никто не учил этому. Я был в растерянности. А они продолжали настаивать, чтоб я спел им какую-нибудь детскую песню. Наконец, после некоторых раздумий я вспомнил, как один мальчик из общежития, где мы живём, пропел однажды при мне какую-то мелодию со словами: «едут, едут молодчи, красной армии бойчи». Я в точности повторил эту песенку своего сверстника, не отдавая отчёта, что мальчик-то не только не имел музыкального слуха, но и вместо ц произносил ч. Моя мама, слушая за дверью мои художества, чуть не упала в обморок. Что же касается членов экзаменационной комиссии, то, видимо, некоторые из них тоже пришли в смятение, уловив некоторые несуразности в моём произношении. И попросили меня спеть ещё что-нибудь. Тогда я спел им мелодию из оперы «Кармен» со словами: «колокольный звон всех нас призывает тут красоток мы можем обождать…» и так далее. Даю пояснение: это сложнейшая вещь для воспроизводства. Её исполнение по силам только тем людям, которые наделены тончайшим музыкальным слухом. Короче говоря, когда я небрежно пропел эту мелодию, то настало время в обморок падать уже членам комиссии – настолько разительным был контраст между исполнением мною детской песенки и партии из оперы. И всем стало понятно, какими уникальными музыкальными способностями меня одарили мои родители. Естественно, меня безоговорочно приняли в музыкальную школу. Забегая вперёд, должен добавить, что впоследствии, уже, когда я немного повзрослел (через несколько месяцев), меня перевели из казанской музыкальной школы в казанскую консерваторию, в так называемый класс юных дарований, где со мной занимался уже персональный преподаватель, намереваясь сделать из меня величайшего музыканта. Об этом он (точнее, она) откровенно рассказал в приватной беседе через двадцать пять лет, при случайной нашей встрече на одном из концертов в Казани, когда я приехал на несколько дней из Москвы к родственникам уже, будучи известным и популярным авантюристом-путешественником. «Вы были гораздо одарённее своего брата, - сказала она, сравнивая меня с Джавидом, который в то время уже стал известным музыкальным деятелем республики. На это я могу ответить, лишь сказав, что «Пути господни неисповедимы!» А причина, почему я не стал музыкантом, несмотря на незаурядные музыкальные способности, переданные мне по наследству родителями, кроется в элементарном быте, который окружал меня в детстве, о чём я ещё поведаю.
     Что же касается театра, то он был для меня колыбелью, где я вращался с утра до ночи, получая из общения с ним все потребные знания, которые воспринимает каждый развивающийся индивидуум. Вот такая у меня была индивидуальная специфика. Я настолько там вжился в театральный быт, что знал наизусть все оперы, а также и балеты, шедшие на сцене Казанского театра оперы и балета. А их насчитывалось больше дюжины. Только на русском языке исполнялись десять опер, да ещё пять – на татарском. В те военные годы театр работал в полную силу. Народ валил безудержным потоком. Других-то развлечений не было. А коллектив театра был богатый, потому что Казань принимала всех беженцев с запада, даже из Москвы. Это мы особенно ощущали в нашем общежитии. Плотность заселения его тогда превосходила все нормы дозволенного. Нашу семью уже через два месяца переселили из отдельной комнаты в одну общую на третье6м этаже, где уместили, как помню, три полные семьи и ещё, в добавок, двух оркестрантов холостяков. Кроватей на всех не хватало. Джавид часто не ночевал дома, оставаясь на заводе по нескольку суток. А я, пропадая с утра до ночи в театре, возвращался с мамой по тёмной Казани пешком, потому что по ночам улицы города не освещались, соблюдая порядок затемнения, когда даже окна домов зашторивались, и трамваи и автобусы не ходили, чтобы залётные вражеские самолёты не знали, где расположен город. От театра до общежития расстояние было примерно два километра. Вот мы с мамой и топали каждую ночь в кромешной темноте, преодолевая эти километры. Людей на улицах не было, как правило, в эти часы. Ведь мы часто уходили из театра, не дожидаясь окончания представления, потому что у мамы нередко занятость заканчивалась уже после первого или второго действия оперы. Ну, например, в опере «Кармен» мы с ней не дожидались окончания последнего акта, потому что и она и я освобождались уже после первого акта. Да, да и я тоже. Представьте себе, я тоже участвовал в спектакле «Кармен». В первом акте оперы есть сцена, где выступает хор мальчиков. Между нами говоря, в этом хоре настоящим мальчиком был один я. Остальные были девочками, переодетыми в мальчиков. Так вот там у меня была даже отдельная сценка, придуманная режиссёром спектакля. И я эту сценку исполнял исправно. Сообщаю подробности: в те годы мне было 6-7 лет. И в школу я ещё не ходил. Только музыкальную школу посещал. Вот, какой у меня трудовой стаж. Аж 75 лет. Впору в музей меня выставлять.
     Кстати о школе. Осенью 1942 года я всё-таки стал посещать школу. Это была начальная четырёхлетка номер 26. Как сейчас помню. Особых впечатлений это четырёхлетие у меня в памяти не оставило. Знаю только, что я был круглым отличником, хотя учился без всякого напряжения. За что мне ставили пятёрки, я так и не понял. Может быть за то, что все остальные сорок школьников были гораздо тупее меня. Только этим я объясняю свой отличный табель.
     Школа была зимой, а летом детей отправляли в так называемые пионерские лагеря. Это сборище меня тоже не вдохновляло. Я не вписывался в эту организованную толпу. Видимо, уже в те годы я был ярко выраженным индивидуалистом, не воспринимающим стадное воспитание. Правда, с возрастом, когда я перешёл уже в пятый класс, мой индивидуализм стал так выпячиваться, что меня пионервожатые начали ставить в лидеры пионерской братии, награждая званиями председателя так называемого совета дружины. В общем, в толпе ровесников я, видимо, выделялся резко, поэтому и занимал особое положение.
     Но особенно это положение стало проявляться не в пионерских лагерях, а за школьной партой. Покинув четырёхлетку, я поступил в семилетку, где проучился с пятого по седьмой класс. Вот там-то я, наконец, понял, за что получаю соответствующие оценки, потому что у меня появились любимые и нелюбимые предметы. В частности, немецкий язык отошёл к нелюбимым. Почему? Думаю, по двум причинам. Но главная причина – это неправильная методика преподавания. А второстепенная - сам преподаватель. Методика же не требовала освоения разговора. Поэтому с нами не разговаривали по-немецки. А раз так, то мы и не могли освоить язык, как привыкли осваивать русский, татарский и другие языки. В Советском Союзе не приветствовалось знание зарубежных (читай вражеских) иностранных языков. Требовалось только читать и переводить со словарём. Вот и всё. Поэтому я не взлюбил этот предмет. Зато по остальным предметам я преуспевал. А что касается письменной литературы, то мои сочинения на свободную тему учительница зачитывала перед всем классом как пример, как надо писать. Так что я уже с пятого класса стал проявлять свой индивидуальный характер. Раньше же я был просто послушным мальчиком с незаурядными задатками. А с 12-13 лет стал развивать эти скрытые задатки. Но этих задатков оказалось очень много Я готов был разорваться на части, чтоб всё перепробовать. И на занятия музыкой у меня времени уже не оставалось. Чем только я не увлекался! Ну, прежде всего, конечно, спортивными занятиями. Это и классическая борьба, и лёгкая атлетика, и конная верховая езда, и даже охота с настоящим охотничьи ружьём, которое купил на деньги дяди Камиля, заехавшего как-то к нам из Уфы. А мы в то время уже жили в другом месте, на улице Карла Маркса, у нового мужа мамы, хотя бабушка обитала на Большой Красной, нашей первой собственной двухкомнатной квартире в деревянном двухэтажном строении с персональной отапливаемой дровами печкой. В общем, я мужал, как обычный отрок, не заботясь о бытовых семейных проблемах и занятый лишь сугубо личными проблемами. В этом возрасте дети эгоистичны и думают только о себе и собственном благополучии.
     А когда я окончил семилетку, то решил продолжить обучение в десятилетке, но не идти в училище для овладения какой-то профессией. Уже тогда я понял, что надо получать высшее образование и лишь потом овладевать профессией какого-нибудь труженика. Поэтому окончив семилетку, я пошёл доучиваться в десятилетку, в школу № 4.
     К тому времени у меня на улице Карла Маркса имелась персональная комнатка в коммунальной квартире, где я уединялся, увлекаясь чтением художественной литературы. Я буквально поглощал толстенные тома классиков русской и зарубежной литературы как «Война и мир» Толстого, «Тихий Дон» Шолохова, «Сага о Форсайтах» Голсуорси ну и тому подобные фолианты, всего не перечислишь. Это интеллектуальное обогащение я совмещал с активным спортивным совершенствованием, занимаясь спортивной гимнастикой с добровольным тренером в зале пединститута. Нина Волкова сама, будучи аспиранткой института, регулярно занималась в свободное время в спортивном гимнастическом зале и заодно, познакомившись с тремя школьниками, стала их сначала обучать, а потом и тренировать, делая из нас настоящих спортсменов. Эти занятия нас так увлекли, что мы очень быстро освоили премудрости спортивной гимнастики. А когда весной к концу учебного года были проведены городские межвузовские соревнования по спортивной гимнастике, в которые наш тренер Волкова включила и нас, то в результате двухдневных соревнований оказалось, что я, школьник седьмого (или восьмого, точно не помню) класса занял на этих соревнованиях среди гимнастов третьего спортивного разряда первое место в городе. Это была сенсация. С тех пор я с гимнастикой не расставался, совершенствуясь не только будучи школьником, но и когда поступил в московский университет, где работал уже по первому спортивному разряду. А это уже серьёзная квалификация.
     Но спортом я всё-таки занимался только потому, что это у меня получалось и потому, что это мне нравилось. Но всё это были побочные занятия. А главным у меня было интеллектуальное развитие, которое я получал в школе. Ведь после школы я в будущем намеревался повышать своё развитие в ВУЗе. Других помыслов и планов у меня не было. Я чувствовал себя в те годы отроком, а не взрослым человеком, вступающим в самостоятельную жизнь. И поэтому мои жизненные интересы вращались в стремлении как можно больше познать жизнь, во всём её разнообразии. А зацикливаться на чём-то одном в задачу мою не входило. Этот этап развития личности я считал должен наступить лишь после совершеннолетия, то есть лет в двадцать с лишним, когда я уже выйду из ВУЗа. Вот так я мыслил в те годы. Уж не знаю, кто мне такое внушил. Вероятно, родители. Или сама окружающая атмосфера быта жизни.
     Надо при этом заметить, что я в те годы, обучаясь в десятилетке и параллельно совершенствуясь, читая интенсивно серьёзные литературные произведения. Стал уже и самостоятельно мыслить, а не только вбирать и впитывать знания через интеллектуальное просвещение и развитие. Не знаю уж, что тут было главным: то ли лавинообразный поток информации, то ли моя природная наблюдательность, вынуждающая сравнивать теорию с практикой быта. Но факт остаётся фактом – я стал самостоятельно и независимо мыслить. И что самое интересное при этом – мои мысли не всегда совпадали с общепринятым мнением. В чём это стало проявляться? Ну, прежде всего в быту. Ведь в переходном возрасте молодёжь старается походить на взрослое население, перенимая его обычаи и привычки, зачастую не подвергая сомнению общепринятые каноны. Но жизнь эволюционирует, поэтому традиции надо пересматривать. А это как раз должно делать новое поколение. Однако требовать от молодого поколения революционного анализа установленного быта не совсем разумно, потому что главная задача подрастающего поколения – это соблюдение традиций, прежде всего. А что касается нововведений, то это – прерогатива отдельных личностей, выделяющихся в толпе своей незаурядностью. Они первые прокладывают дорогу нововведениям. Если они при этом сильны и авторитетны, то за ними пойдут и остальные. Так свершаются прогрессивные деяния в любом авторитарном обществе. А мы живём именно в такой среде. Так вот я по рождению оказался одним из таких индивидуумов, кого природа наделила силой духа, благодаря которой я стал мыслить самостоятельно и независимо от общепринятых канонов. Почему я стал таким? Да потому что стал подвергать сомнению все устоявшиеся порядки нашего жизненного быта. А на это меня толкнуло несоответствие теории с практикой нашего советского быта. Ведь мы в школе изучали историю России. А она при критическом анализе её буквально изобиловала несуразностями. Я же был прилежным учеником и историю изучал основательно, докапываясь до корней. Тут я свято соблюдал заветы обожаемого мною Козьмы Пруткова, который требовал: «Зри в корень». Вот я и зрел, став в результате такого зрения убеждённым и законченным диссидентом. То есть уже в школе, хотя оформился я в антикоммуниста уже в МГУ. Но основы были заложены ещё в Казани. Историю, которую у нас преподавали, я презирал. Но этим и заканчивалось моё незрелое диссидентство. Свой протест против существующих порядков я выражал пренебрежительным отношением ко всяким бытовым указам вне учебной программы. Например, когда умер Сталин, в школе прервали занятия и по рации стали торжественным голосом вещать эту новость, потребовав всем слушать стоя. Мы в нашем классе, конечно, подчинились приказу. Но между собой стали перемигиваться и улыбаться, потому что у нас сформировался до этого такой коллектив, когда мы подвергали иронической пародии выступления видных вождей коммунизма на съездах партии. Так что смерть Сталина восприняли с тем же юмором и без показного страдания. Даже, наоборот, строили отрешённые нарочито фальшивые выражения на лицах, прекрасно при этом, угадывая настроения и истинные мысли друг у друга. Наш десятый класс в этом отношении был удивительно единомышленным. А когда на следующий день нам стали рассказывать, как в женской школе одна школьница даже упала в обморок после сообщения о смерти «дорогого вождя и учителя», мы открыто обсмеяли её, назвав беспросветной дурой.
     Безусловно, такие настроения у нас сформировались не на пустом месте. Так получилось, что наш десятый класс четвёртой школы был особый, собранный из самых разных мест. Придя в восьмой класс этой школы, мы не знали друг друга. Поэтому формировали коллектив в процессе обучения, где и познавали друг друга. Естественно, в процессе этого познавания каждый проявлял свою индивидуальность, одновременно притираясь к коллективу. Так стали выявляться постепенно способные и бездарные, слабые и сильные, умные и глупые, наконец, лидеры и авторитеты в отдельных проявлениях. В общем, к десятому классу мы пришли, прекрасно зная друг друга. Поэтому в бытовых и жизненных вопросах знали, к кому следует обращаться за советом и чьё мнение достойно уважения. Я оказался в числе тех, кого уважали и с чьим мнением считались. А у меня отношение к Сталину формировалось на противоречивых фактах. С одной стороны это ежечасная и повсеместная пропаганда и долбёжка о гениальности великого кормчего, вождя и учителя, а с другой – каждодневная ненависть бабушки об этой «сволочи», загубившей жизнь моего деда. Правда, в годы моего неразумного детства я равнодушно реагировал на проклятия бабушки, с остервенением прерывавшей радиосвязь, когда там славословили Сталина. Но с возрастом я начал осмысливать и пропаганду, и реакцию бабушки на неё. Особенно, когда мы с мамой посетили во время её гастролей по Средней Азии наших крымских родственников, находящихся в депортации. И хоть мама старалась скрыть от меня свою встречу с моими тётями, я всё-таки узрел их трагическое свидание. А мама очень боялась, что я увижу и познаю судьбу их. Она, видимо, щадила мои чувства. А напрасно. Хоть и с запозданием я всё-таки узнал, с кем она встречалась и почему они при встрече плакали, и почему она несколько дней после этого свидания оставалась в расстроенных чувствах.
     По возвращении в Казань я восстановил в памяти этот эпизод гастролей, сделав соответствующие выводы. Но уже на холодную голову. Вот почему смерть Сталина вызвала у меня совсем не ту реакцию, на которую рассчитывала государственная пропаганда. А в классе я пользовался авторитетом и уважением. Поэтому моя реакция непроизвольно передалась и всему классу. Впрочем, у меня были и единомышленники, которые и без меня имели такое же мнение о Сталине, что и я.
     Но вообще-то, моё неприятие существующим политическим строем имело более веские основания, чем воспоминания о встречах в Узбекистане и Киргизии. Дело в том, что по возвращении из гастролей по Средней Азии, состоявшиеся ещё за три года до смерти Сталина, у мамы начались неприятности на службе в театре. Её вдруг ни с того ни с сего уволили из театра за… профнепригодность, как было написано в приказе. Нелепее причины придумать не смогли. Ведь она уже была в то время Заслуженная артистка ТАССР. Естественно, все руководящие деятели театра возмутились самоуправством нового руководства театра и написали протестное заявление о несогласии с таким решением. После этого директор вынужден был проговориться, что это указание поступило с «Чёрного озера» (так называлась местность, где располагался НКВД в Казани). Там эти холуйские прислужники кремлёвской власти решили наказать маму за то, что она поддерживала контакты с «врагами народа», то есть с родственниками, находящимися в опале, и посему является отныне неблагонадёжной. Вот такой вердикт был вынесен. А отсюда и следствие: выгнать с работы. Но гебешники не ожидали протестной реакции коллектива. И первое, что они сделали после этого - лишили директора за болтливость своего места. Вот такие тупицы управляли страной в те времена.
     Мама эту личную трагедию переносила молча, скрывая от меня все подробности семейного горя, заболев и лишившись на какое-то время голоса. Почему она так ограждала меня от всех бытовых неприятностей, не могу понять. Я жил в неведении, узнавая об этих страшных событиях гораздо позже, уже по их прошествии. Я жил своей жизнью, занятый сугубо учёбой в школе. От домашних дел меня почему-то оберегали. Растили какого-то эгоиста. Может быть, боялись, что я вспылю и натворю кучу безрассудных дел. Возможно. Но я её не оправдываю, тем не менее, хотя и понимаю, что она всё это делала, слишком любя меня и оберегая от всех невзгод. Мне всё это трудно понять. Может быть потому, что я сам никогда не был родителем.
     К счастью, в её окружении нашлись люди, которые не испугались всесилия НКВД. Таким человеком оказался, в частности, Олег Леонидович Лундстрем. В Казань он прибыл вместе со своим оркестром уже после войны. И не с запада, а с востока, то есть из Китая, где обосновалось ещё с послереволюционных времён русское землячество, сохранившее, благодаря компактному проживанию, и язык и культуру и монолитность. А после войны эти русские попросились вернуться в Россию. Им дали эту возможность. Но в Москве поселить отказались, предложив Казань. Вот так в оперном театре Казани оказались музыканты-иностранцы. Со временем они отпочковались от театра, организовав свой джазовый ансамбль. Так вот Олег Леонидович в пику НКВД можно сказать демонстративно зачислил Шафику Кутдусову солисткой своего ансамбля. Представляю бешенство гебешников казанского НКВД после такого показного пренебрежения негласным указаниям цепной собаки коммунистов. Это был нетипичный, точнее несоветский поступок жителя СССР. Сталин такую пилюлю проглотить не смог. Буквально через несколько месяцев, а именно в 1951 году оркестр Лундстрема разогнали, запретив вообще исполнять джазовую музыку во всём СССР. Вот такая последовала реакция Сталина на события в Казани. Этот самодур совсем потерял чувство реальности, слишком рано возомнив себя богом. Запретить джаз в огромной стране – это уже не лезло ни в какие ворота. Поэтому и неудивительно, что ближайшее его окружение сочло необходимым урезонить распоясавшегося параноика, как его продиагностировал профессор Бехтерев. Целых два года они готовили расправу над диктатором.
     А тем временем мама, потеряв второй раз работу, поехала в Москву. Там Гастрольбюро СССР объявило конкурс вокалистов, чтобы с концертами гастролировать по Советскому Союзу. Получилось, что там на одно место претендовало 40 человек. Мама выдержала этот конкурс и стала разъезжать по стране вместе с Иваном Козловским, Зарой Долухановой, Рашидом Бейбутовым и другими знаменитыми артистами театрального мира. Заезжали они и в Казань. Я даже запомнил, как Рашид Бейбутов, с которым мама исполняла в концертной программе дуэт из оперы Аршин мал алан, приходил к нам в гости, отмечая успех казанских гастролей в нашей квартире. Эти концерты они давали и в Москве, где на афишах вместе с фамилиями Козловского и Долухановой фигурировала и Кутдусова. И однажды после одного из таких концертов за кулисы к Шафике пришёл зритель с огромным букетом цветов. Увидев её, он стал на колени и произнёс: «Здравствуй, Шафика! Это я, Алексей, Ты помнишь, как мне говорила много лет назад, что если я увижу когда-нибудь афишу с твоей фамилией, то обязательно принесу букет цветов за кулисы к твоим ногам. Сегодня я выполняю твою просьбу». С этими словами он положил цветы к её ногам.
     Короче говоря, это оказался тот самый герой курортного романа, из-за которого моя мама отдалась моему отцу без предохронения после возвращения с курорта. И поэтому я появился незапланированно и спонтанно, вопреки всем желаниям. Но что самое интересное, Шафика напрасно волновалась, потому что Алексей был всю жизнь бесплодным, а я оказался вылитым отцом во всех измерениях, и изнутри и снаружи, хотя видел его всего несколько раз в жизни, да и то в детстве только. Помню, когда я учился в пятом классе, к нам как-то зашёл старый друг Абдураима, оказавшийся в Казани проездом и пожелавший увидеться с семьёй друга, чтоб узнать подробности его последних лет жизни. Я гостя застал дома, придя из школы. Увидев меня, он воскликнул: «И этого мальчика он не считал своим сыном?!» Я на всю жизнь запомнил это эмоциональное восклицание.
     Так вот, после описанной выше закулисной встречи моя мама осталась в Москве, в Казань приезжая очень редко. Что же касается Алексея, то он маму не просто любил и обожал. Он её буквально боготворил. А мама, чтобы не гастролировать по стране, ушла из Гастрольбюро СССР и подала на конкурс в Москонцерт и вышла победительницей, оставив за собой более двухсот претенденток. Правда, в Казань ей всё же пришлось приехать, потому что в Республике было принято решение сделать звукозапись оперы «Алтынчеч». А увековечить роль главной героини доверили только Шафике Кутдусовой. Больше никому. Эта уникальная запись знаменитой оперы длилась целый месяц. И состоялась она в 1953 году, в год окончания моей учёбы в десятилетке. В этом же году, как известно, пятого марта покончили и со Сталиным. Год оказался очень знаменательным, потому что в этом же году я, не только закончил школьное обучение, распрощавшись с отрочеством, но и вступил в более высокую стадию, а именно в стадию юношества, поступив в Высшее Учебное Заведение. Но об этом расскажу уже в следующей главе.

     Апрель 2016 г


 На главную страницу Хроника и события