На главную страницу Хроника и события

ИНТЕРВЬЮ В ЧЕСТЬ 70-ЛЕТНЕГО ЮБИЛЕЯ

     Это интервью я дал ровно два года тому назад, когда ещё не имел собственного сайта. Оно было напечатано в газете «Голос Крыма» 14 января 2005 года в №3. Несмотря на приуроченность этого материала к 70-летнему моему юбилею, я его, тем не менее, воссоздаю сейчас, поскольку сведения, изложенные там, во-первых, не утратили своей актуальности, а во-вторых, корреспондент многое из сказанного мною не опубликовал, отредактировав по-своему некоторые мои мысли. В настоящей версии я восполнил эти пробелы. Так что данная версия – не совсем то, что было напечатано в газете и на сайте www.kirimtatar.com. Итак, вот она.

     – Как мне вас лучше называть?

     – По паспорту я Эрнст Абдураимович, а в миру меня все зовут Эриком. С самого детства.

     – Эрик-ага, а когда оно началось – детство?

     – 30 декабря 1934 года в Керчи.

     – Значит, вы керченский крымский татарин?

     – Нет, в Керчи я родился случайно. По своей родословной я акмесджитский (симферопольский). Но детство своё провёл в Акъяре, т.е. в Севастополе. А если быть ещё более точным, то первые четыре года я прожил в мечети, единственной мечети Севастополя, которую построил мой дедушка на деньги Императора России Николая П, и в которой мой дедушка Юсуф был первым и последним имамом до своего ареста. В 1938 году его репрессировали и затем тайно расстреляли, о чём мы узнали только после смерти Сталина и Берии. Но я хорошо помню и дедушку и мечеть до и после её разорения, потому что это был мир моего детства, а мечеть – мой родной дом, на моих глазах превратившийся из великолепного храма в грязный сарай. Дедушку я называл баба, то есть папой, а бабушку – энне, то есть мамой. Своих настоящих родителей я узнал лишь в пятилетнем возрасте.

     – А что было дальше?



Мама и я

Я и моя мама Шафика Куддусова. Крым. 1939 г.

     – Дальше – Симферополь, а через полтора года, в начале 1941 года, снова перемена места жительства – Казань. Но если в Симферополе мы жили вчетвером – папа, мама, мой старший брат и я, то в Казани я был только с мамой. Мама уехала из Крыма на целых полгода на декаду татарского искусства, намечавшуюся в Москве летом 1941 года, где должна была исполнять заглавную роль в опере Жиганова «Алтын чач». Так что пока взрослые разучивали оперу на сцене театра, я околачивался за кулисами. В детские сады я не ходил.
     …Однако в Москву на всесоюзную декаду татарского искусства мы так и не поехали – грянула война. В Крым тоже не вернулись. Наоборот, из Крыма, в котором оставаться уже было небезопасно, эвакуировались папа с братом и бабушка, мать моей мамы, которую я продолжал называть энне.
     Вот так сложилась судьба: вернись мы в Крым, наше будущее сложилось бы иначе, а возможно, и самого будущего бы и не стало, попади мы в оккупацию и затем в депортацию, которая сгубила половину нашего народа. Но мама осталась работать солисткой оперы. Через некоторое время папа ушёл воевать, брат Джавид вместо школы пошёл в 14 лет работать на военный завод, иначе бы мы протянули ноги, не выдержав нормы голодного пайка. Мне пришлось с мамой ходить каждый день в оперный театр, впитывая походя музыку великих композиторов мира и одновременно познавая закулисную жизнь артистов. Может быть, именно из-за последнего, я не стал музыкантом, хотя, как утверждали профессионалы, у меня выявились выдающиеся музыкальные способности. Во всяком случае, после двух лет обучения в музыкальной школе меня, без моего ведома, перевели в специально созданный класс юных дарований при Казанской консерватории. Однако к тому времени я уже стал проявлять собственный характер. Становиться музыкантом или артистом я не желал. Обратная сторона жизни творцов искусства – а ведь я их видел не только в театре, но и в общежитии, где все существовали, как в муравейнике, - в моём детском восприятии вызывала отторжение. Я инстинктивно мечтал вырваться из этого гадюшника. Поэтому я отвернулся не только от деятелей искусства, но и от искусства вообще. Детская натура цельная и не может отделять зёрна от плевел. Вот, по-видимому, та причина, которая воспрепятствовала мне стать музыкантом. Идя в искусство, лучше изначально не знать его изнанки.

     – Наверное, это везде так?

     – Возможно, вы правы. Человеческая сущность проявляется везде одинаково. Но к деятелям искусства, творящим божественное, отношение окружающих людей не как к заурядностям. Творя божественное, ты должен походить на Бога. Даже в быту. Я же их видел в быту и завистливыми, и коварными, и подлыми, и трусливыми, готовыми на интриги и предательство и многое другое, что присуще человеческой природа. Зато вот благородства, что тоже присуще человеку, я в их среде почти не встречал.
     Может быть, я тогда был слишком незрелым в своём максимализме и не мог совместить в своем сознании божество музыки, которую чувствовал очень остро, с убожеством её исполнителя, жизнь которого у меня была, как на ладони. Не знаю. Но факт остаётся фактом: музыкантом я не стал при всех, казалось бы, на то предпосылках.

     – Значит ли это, что теперь вы думаете иначе?

     – Естественно, я же эволюционирую, развиваюсь, совершенствуюсь. Жизнь человека многому учит, особенно, если он хочет учиться. А я много читал и много путешествовал. Давно замечено, что смена привычного окружения сильнее всего стимулирует развитие мыслительного аппарата человека и обогащает его воображение. Путешествовать я стал ещё с детства, сопровождая свою маму во всех её гастрольных поездках. Она неизменно всегда брала меня с собой, куда бы мы ни ехали и на сколько по продолжительности. Учёба в школе в расчёт не принималась, потому что я всегда учился хорошо и с удовольствием. На моих оценках длительные отлучки не отражались. Но зато я с мамой изъездил почти весь Советский Союз. Для обогащения детского воображения это был самый дорогой подарок, какой только возможен со стороны родителей, стремящихся воспитать незаурядную личность из своего чада. Ведь всё познаётся только в сравнении. Когда же много видишь, скучать не приходится.

     – Но ведь ваша мама умерла очень рано!

     – Да, она умерла именно тогда, когда я решил стать профессиональным путешественником. Окончив десятилетку в Казани, я уехал поступать в Московский государственный университет (МГУ) на географический факультет. Мама умерла тоже в Москве, когда я был студентом третьего курса.
     А, учась в университете, я с первого же года, пренебрегая летними каникулами, уезжал в научные экспедиции, стараясь забредать в самые отдалённые и непролазные уголки огромной коммунистической империи, называемой тогда Советским Союзом.

     – Вы назвали СССР «коммунистической империей»… В период вашей учёбы в университете подобным образом Советский Союз называли разве что в западной и эмигрантской печати…



Студенты геофака МГУ, 1957 г.

Студенты геофака МГУ, 1957 г.

     – Действительно, у нас не называли. Из страха. Вся страна тогда жила в каком-то выдуманном мире и называть вещи своими именами было опасно для жизни. Например, наш авторитарно-тоталитарный режим нам следовало называть высшей демократией, а западную демократию – империализмом. Ну и так далее в том же духе. Однако мы, студенты МГУ, были народом просвещённым, и одурачивать нас коммунистической пропагандой не так-то было просто. Особенно в 1956 году, когда я учился на третьем курсе.
     Этот год был апогеем хрущёвской «оттепели». И ещё он ознаменовался так называемыми «венгерскими событиями», когда венгры восстали против коммуно-советского диктата. Так что я оказался свидетелем первой – условно говоря – диссидентской революции, назревавшей в стране ещё с 1953 года, то есть после смерти Сталина и расстрела Берии. Студенты и молодые преподаватели Московского университета непрерывно митинговали целыми факультетами. Факультетские парткомы в силу упавшего авторитета оказались бессильными влиять на студенческую массу. И на так называемые комсомольские собрания факультетов, насчитывающих тысячи человек, вынуждены были приезжать члены Политбюро ЦК КПСС и Правительства. Студенты при них говорили с трибун о таких вещах, о которых раньше и думать было страшно.
     Разумеется, КГБ при этом тоже не дремал. Все диссидентствующие активисты МГУ были включены в «чёрные списки». В них занесли и меня. Об этом мне сообщил конфиденциально коммунист и заведующий кафедрой профессор Олег Константинович Леонтьев, которого соответствующие органы известили о «вредном элементе», обучающемся на его кафедре. Студентов из списка решено было отчислять из университета – но не за политические прегрешения и высказывания, а за бытовые провинности и неуспеваемость.
     Меня отчислить за неуспеваемость не могли, потому что я был одним из лучших и перспективных студентов на своей кафедре. В быту также вёл себя вполне пристойно. Поэтому до весенней сессии 1957 года я дошёл без приключений. За это время нескольких активистов из числа «помеченных» тихо и без шума отчислили из университета, придравшись к кому за пьянку, к кому за драку. Но даже дураку было ясно, за что пострадали эти ребята. Меня не трогали, потому что я не давал повода к себе придраться.
     И всё же меня подловили. Дело было так.
     Маршал Жуков, бывший в те годы министром обороны, после вояжа по коммунистическому Китаю, где умилился видом марширующих китайцев, превративших страну в военный лагерь, решил сделать из советских людей таких же послушных оловянных солдатиков. А для начала издал приказ, по которому все до единого сознательные люди страны должны в обязательном порядке по утрам выстраиваться и делать зарядку. А потом также организованно сдавать норму ГТО (готов к труду и обороне). Какой-то бред параноика. Но в те годы люди, привыкшие к сталинским порядкам, всё это восприняли как должное.
     Однако вольнодумствующие студенты МГУ уже мыслили новыми категориями. На всеобщую зарядку в первый день за редким исключением никто не пошёл. Тогда генерал, заведовавший военной кафедрой университета, обязал всех своих офицеров, ведущих на факультетах занятия по военным дисциплинам, являться по утрам в общежития и выгонять силой всех студентов на плац. Когда в мою персональную комнату ворвался полковник (каждый студент МГУ в те годы имел отдельную комнату), я устроил скандал. На требование немедленно встать и бежать на зарядку я заорал, чтобы меня оставили в покое, что я уже достаточно самостоятельный человек и сам распоряжаюсь своим временем. – «Но это приказ генерала!» - «Ну и что? Я погоны не ношу, поэтому он мне – не приказчик. Вот вы – другое дело». – «Но это приказ министра обороны Жукова!» - «Повторяю, я человек гражданский и дурацкие приказы всяких солдафонов не намерен выполнять. А страна – не военный лагерь». Должен в скобках заметить, что маршала Жукова я не только не уважал, но и испытывал к нему сильную и справедливую антипатию. Все его победы осуществлялись не за счёт полководческого таланта, а ценой несчётного числа человеческих жертв. И это было известно уже тогда, во времена хрущёвской «оттепели». Поэтому-то я и назвал его в горячке солдафоном. А этот диалог с полковником был в точности передан генералу.



Сальто в любом месте и в любое время

Сальто в любом месте и в любое время

     На следующий день на плацу, где устраивали всеобщую зарядку, перед сонными студентами зачитали приказ генерала об отчислении студента Кудусова с кафедры военной подготовки (ведь по окончании университета нам присваивали звание лейтенанта запаса). В назидание остальным, чтобы знали, каково не подчиняться приказам генерала. Было понятно, что отчисленный с военной кафедры студент автоматически призывается в армию. Рядовым. После такого репрессивного акта я бы из армии живым не вышел. Уж там бы надо мной поизмывались…
     Но на моё счастье ещё два студента с нашего курса и даже нашей кафедры геоморфологии отказались подчиняться приказу генерала. Только в отличие от меня эти двое пришли в студенты, успев уже повоевать на фронтах Отечественной войны (по этому случаю были зачислены вне конкурса). Втроём мы решили дать бой генералу: написали заявление, что считаем действия генерала превышающими его полномочия и посему вынуждены обращаться в прокуратуру и гражданский суд, поскольку мы пока гражданские лица.
     Наше дерзкое заявление отрезвило генерала. Мы не успели осуществить обещанную угрозу, потому что руководство факультета и университета не хотело нового политического скандала. Дело замяли в кулуарах университетской власти. Нас оставили в покое, отменив приказ генерала.
     Так я избежал репрессий (во второй раз в своей жизни) и благополучно окончил МГУ, получив в довершение и военный билет лейтенанта запаса ВВС.

     – Но тюрьмы вам всё-таки избежать не удалось…

     – Да, вы правы – не избежал… Бодаться с властью коммунистов равносильно было безумию. Но я органически её не воспринимал. Эта ложь и лицемерие, вдалбливаемые обывателю, находились в таком вопиющем противоречии с действительным положением вещей, что не замечать его мог только круглый идиот или зомби, неспособный самостоятельно мыслить. Остальные нормальные люди терпели этот кошмар, молча покоряясь власти недоумков. К сожалению, этих нормальных людей в СССР было меньшинство, преобладающее меньшинство. Я строил планы побега из СССР, но не смог осуществить. Тогда я просто ушёл в тайгу и несколько лет жил отшельником, в одиночку ведя промысел таёжного зверя, чем обеспечивал средства для существования. О своих таёжных приключениях я написал книгу, которая вдруг получила большой читательский интерес. Меня заметили охотоведы из Главохоты и пригласили работать в НИИ Охоты и охотничьего хозяйства.



Мой покровитель профессор Олег Константинович Леонтьев и я в экспедиции по знойной Туркмении

Мой покровитель профессор Олег Константинович Леонтьев и я в экспедиции по знойной Туркмении

     Всё это, однако, не меняло кардинально ничего. Я продолжал ненавидеть этот строй и его носителей-коммунистов, имея лишь возможность периодически уходить на несколько месяцев в тайгу, забываясь там от постылой действительности.
     Возвращаясь в Москву, я продолжал диссиденствовать. По «вражеским голосам» я узнал о существовании крымскотатарского национального движения. Через знакомых, наконец, вышел к крымским татарам, активистам национального движения. Сначала познакомился с Вильданом Шемьи-заде, переехавшим в Москву из Средней Азии. Потом с Сабрие Сеутовой и Решатом Аблаевым, которые, приезжая в Москву по тайным делам, останавливались у меня (я жил в комнате коммунальной квартиры). Среди крымскотатарских гостей был и профессор Музафаров, которого власти терроризировали за вольнодумство. А в 1982 году я сам поехал в Узбекистан, чтобы познакомиться с Мустафой Джемилевым. Несколько дней жил у него в Янгиюле. А по возвращении в Москву, обойдя гэбэшников, обложивших меня со всех сторон, умудрился передать от Мустафы через связных посылку и письма академику Сахарову, отбывавшему ссылку в г. Горьком.
     Надо сказать, последние месяцы до моего ареста меня «пасли» буквально круглосуточно, следуя повсюду по пятам. Наконец, в июле 1983 года, нагрянули с обыском. Мне инкриминировали статью: «Распространение заведомо ложных измышлений о государственном и общественном строе СССР» (обратите внимание на формулировку статьи, каждое слово которой вопиёт о демагогии и лжи). Впоследствии я узнал, что последней каплей, переполнившей терпение КГБ, было письмо Мустафы Джемилева, адресованное мне и обнаруженное в вещах писателя-диссидента Александрова, направлявшегося ко мне в Москву, но арестованного в поезде.

     – Сколько вы отсидели?

     – Четыре года. И знаете за что? За патроны. Ведь я же был профессиональным охотником, который добывает средства к существованию отстрелом диких животных. Оружия у меня не нашли, что вполне естественно, потому что нарезное оружие нам выдавали в таёжном госпромхозе, на территории которого я вёл промысел. А патроны госпромхоз продавал охотнику столько, сколько он посчитает нужным. Я стрелял метко, поэтому у меня патроны оставались. Вот за эти патроны я и получил 4 года. Таков был коммунистический суд, самый справедливый суд на свете. Конечно, меня посадили не за патроны. Это и ежу понятно. Андроповским гэбэшникам надо было меня засадить. Но ничего умнее они придумать не смогли, и вынудили судью сделать то, что не лезло ни в какие рамки здравого смысла и даже существующего закона. На моём закрытом суде всё время присутствовал гэбэшник, специально приехавший из Узбекистана – по фамилии Алиев. Попадись он мне один на один, я бы не моргнув глазом, влепил бы ему пулю в лоб. За его рвение делать людям мерзости.
     Им, видите ли, не понравился мой образ мышления. Им ведь нужен послушный раб, а я проявлял свободолюбие. Вот за это меня и репрессировали, пытаясь и в заключении меня «обломать», сделать «шёлковым». Но я с ними боролся и там, треть срока проведя в лагерной тюрьме. Мой авторитет среди зеков в результате этого единоборства поднялся настолько, что руководству лагеря пришлось уйти в отставку, а меня срочным порядком перевели из сибирского голодного лагеря в другой лагерь, в город Киров, где со мной уже не проводили «воспитательную работу» по превращению в послушного раба. Наоборот, со мной обращались подчёркнуто официально и соблюдая букву закона. Беспредела и самоуправства по отношению ко мне не было. А если кто-то из зеков по недомыслию на меня наезжал, то такого так наказывался, что он потом обходил меня на огромном расстоянии.

     – Вы ненавидите коммунистов?..



Преподаватель Дальневосточного университета на одной из обязательных коммунистических манифестаций

Преподаватель Дальневосточного университета на одной из обязательных коммунистических манифестаций

     – Я этого и не скрываю. Ведь коммунист – не просто член партии. Коммунист – это диагноз. Диагноз бездаря и недоумка. За то, что его природа обделила способностями, он озлоблен на весь мир. В 17 году прошлого столетия русские рабы (эти бездари и недоумки) снесли власть господ, управлявших ими более тысячи лет, и, назвавшись коммунистами, вознамерились построить новый мир. Но что может построить раб, никогда не ведавший ни свободы, ни трудового достатка? Вот они и построили снова рабовладельческое государство, назвав его коммунистическим. Для начала эти озлобленные на мир безграмотные бездари начали уничтожать всех людей, кто просто лучше их, умнее и талантливее. Потом, осознав, что для управления государством, нужны знания и природный талант, стали принуждать ненавистных им интеллигентов, то есть людей умственного труда, служить им, неучам, стоящим у пролетарской власти, при этом низведя их труд по оплате до уровня чернорабочего. А людей выдающихся способностей просто упрятывали за решётку (повод всегда у них находился), заставляя тех трудиться интеллектуально под страхом смерти и за пайку хлеба. Такие как Туполев, Королёв и сотни и тысячи им подобных создавали свои шедевры в концлагерях.
     Так что свободолюбивый человек не может любить и уважать коммунистов. Потому что он имеет совершенно иной менталитет. И свободолюбивых людей, которые пытались изменить хоть как-то рабскую систему, сразу расстреливали, объявляя «врагами народа».
     Вот за что я ненавижу коммунистов.

     – Давайте вернёмся к вашей литературной деятельности. Сколько вы выпустили книг?

     – На сегодня – пять. Первую издал в 1977 году, а остальные – уже после отсидки, в конце прошлого тысячелетия и в начале этого тысячелетия. Параллельно занимался и журналистикой, печатая статьи в еженедельной газете «Голос Крыма». Кстати, именно через газетные публикации я приобрёл известность в Крыму. А вот книг моих здесь не читают.

     – Не слишком ли это радикальное утверждение? Ведь ваша книга «Москва и Крым» достаточно широко распространена в Крыму.

     – Только среди тех, кто интересуется историей.

     – Но таких же немало!

     – Увы, меньше, чем хотелось бы видеть. Крымские татары как оболганный народ и на этой лжи подвергшийся геноциду, должен знать, как азбуку, свою историю. Настоящую, а не придуманную холуями коммунистов. Поэтому я пишу не для себя, а для просвещения своего народа.
     Но крымские татары, к большому моему сожалению, не приобрели имиджа читающей нации.
     Но вот зато наши недоброжелатели чутко отслеживают выпускаемую крымскими татарами литературу и очень целенаправленно на неё реагируют. Приведу только один пример.
     В 2004 году вышла в свет моя книга «География Крыма в научно-популярном изложении». Как это принято, я подарил несколько экземпляров её своим коллегам по географическому факультету МГУ. Земля слухами полнится, и об этой работе узнал профессор, работающий в филиале МГУ в Севастополе. Будучи сам геоморфологом, он ознакомился с теми главами книги, в которых говорится о геологии, геоморфологии, палеонтологии, климате и т.д. Но он не дочитал до конца, где говорится об этногенезе народов Крыма – крымских татар и русских. Найдя мой телефон, он позвонил мне и сказал, что книга написана прекрасно, что она очень нужна студентам геофака филиала МГУ в Крыму и что он готов закупить сразу несколько экземпляров. Выслушав лестный отзыв профессора, я порекомендовал ему сначала дочитать книгу до конца и только после этого позвонить мне относительно закупки партии книг.
     Дело в том, что в последней главе своей книги я изложил оригинальную концепцию о существовании в России двух русских народов, имеющих один этноним, но отличающихся друг от друга разительно. Об этом я ещё писал в газете «Голос Крыма» в середине 2003 года. С научной точки зрения к концепции не придерёшься. Но для русских шовинистов эта статья стала, что красная тряпка для быка. А для меня эта моя работа превратилась в лакмусовую бумажку, по которой я очень чётко определяю, кто есть кто из моих читателей: истинный учёный или наученный шовинист. Так вот, среди крымской научной интеллигенции настоящих учёных оказалось всего несколько человек. Остальные – коммуно-шовинисты, неспособные к объективному и непредвзятому мышлению. Для сравнения, в Москве это соотношение оказалось диаметрально противоположным. Это, кстати сказать, типичный показатель различия провинциального и столичного мышления. Среди провинциалов гораздо меньше независимых и самостоятельно мыслящих учёных. …Хотя это уже давно известный факт.
     А севастопольский профессор мне так и не позвонил.

     – Теперь понятно, почему эта ваша книга в Крыму была встречена неоднозначно.

     – «Глаголом жечь сердца людей» – это долг всякого пишущего человека, а гражданина в особенности. Сказать о «Географии Крыма» плохо мои враги не могут: придраться не к чему. А сказать хорошо – не хотят. Вот почему её окружили гробовым молчанием. Враги нашего народа негодуют на зеркало, на историческое зеркало. На меня они дуются за то, что я ненароком подсунул им это зеркало, которое показало им их истинное мурло…
     В отличие от многих своих крымских недоброжелателей, я человек самодостаточный. И знаю, что ни один из этих злопыхателей не сделал в науке того, чего достиг я. За двадцатилетнюю научную карьеру мною было сделано несколько научных открытий как в береговой геоморфологии, так и в биологии. Об этом, кстати, повествует моя автобиографическая повесть «По краю исчезающей земли», напечатанная в книге «Географические авантюры». Поэтому я спокойно взираю на мышиную возню определённых учёных сфер вокруг моей персоны. Я не доктор наук и даже не кандидат, но я Учёный, а они только доктора наук.

     – Хочу вернуться к тому моменту вашей жизни, когда вы стали заниматься общественно-политической деятельностью. Это случилось…

     – …Сразу по выходе из заключения, в конце 80-х годов. В эти годы Москва жила революционными настроениями. А в конце 1990 года съезд репрессированных народов, собравшийся в Москве, объявил о создании Конфедерации репрессированных народов (КРН). Там же был сформирован рабочий президиум Конфедерации, куда от каждого народа вошли по два представителя. От крымских татар в Президиуме оказались Р.Чубаров и я. С этого момента началась моя довольно бурная общественная карьера. Сначала ответственный секретарь-координатор КРН, затем по совместительству чиновник Министерства по делам национальностей. После ликвидации КРН и Министерства – член правления Фонда репрессированных народов и граждан. В эти же годы я возглавил юридически оформившееся Землячество крымских татар Москвы, параллельно занимаясь публицистикой. С 1994 года в Федеративном Союзе европейских национальных меньшинств (ФСЕНМ) представляю ежегодно на Конгрессах народов Европы Меджлис крымскотатарского народа.

     – Ведя такую активную общественную деятельность, испытываете ли вы к себе повышенное внимание со стороны так называемых компетентных органов?

     – Вопрос сложный. Одним словом на него не ответишь. Могу лишь определённо сказать: я нахожусь «под колпаком» ФСБ. Ведь после выхода на свободу в 1987 году я не затерялся в толпе, а сразу стал активистом крымскотатарского национального движения, которое разрослось за время моей отсидки в мощную несокрушимую силу. Уже одно то, что именно я стал третьим лицом в КРН, организации, созданной как результат преступной деятельности КГБ, не могло не привлечь ко мне пристального внимания этих «компетентных органов». Ведь за решёткой я оказался именно по настоянию КГБ. Так что они меня давно опекают. Это их работа. Другое дело, как они выполняли и продолжают выполнять свою работу до сих пор – вот это уже особый разговор.
     Сначала они пытались меня приструнить запугиванием (видимо, не понравились некоторые мои высказывания за рубежом или статьи, напечатанные в газете «Голос Крыма»). Однажды ночью взломали металлическую оконную решётку нашего учреждения, где у меня был свой кабинет, выбили дверь кабинета и устроили там погром. При этом не тронули других кабинетов. У меня же всё перевернули вверх дном. Но странное дело: не пропало ни одной ценной вещи – а ценностей было много. Даже валюту демонстративно расшвыряли по полу, не взяв ни цента. Понятно, что это были не уличные воры. Поэтому я даже не стал заявлять в милицию, хотя участковый советовал мне сделать это. Кстати, этот эпизод был ещё при Ельцине.
     Поняв, что подобные методы запугивания бессмысленны и не действуют на меня, оставили их. Теперь они за мной просто наблюдают. В основном через осведомителей, но не только. У меня вдруг время от времени появляются старые или новые знакомые, проявляющие ко мне «искренние» симпатии. Я знаю, что мой телефон прослушивается. А было время, когда в моё отсутствие заходили в квартиру и ставили «жучки». Время от времени их специалист проверяет мой компьютер. На всё это я реагирую философски: зато в мою квартиру не проникнет ни один вор, поскольку она находится под неусыпным надзором ФСБ.
     Что же касается моих отношений с МВД, то есть с милицией, то они гораздо проще. Вот для примера лишь один случай, который произошёл сравнительно недавно.
     Дело было на одной из манифестаций СПС у Соловецкого камня. Я, признаться, уже не помню, против чего протестовали Правые силы, но знаю, что собрались интеллигентные люди и, разбившись на мелкие группки, обсуждали очередное бездарное решение властей. И вот, откуда ни возьмись, появился ораторствующий горлопан типа Шарикова-Анпилова, и стал поливать всех присутствующих нелицеприятными эпитетами вроде: «Дерьмократы из породы СПС довели великую страну до позора» и т.д. и т. п. Я вдруг отчётливо увидел, как беззащитны интеллигенты, которые пытались словами и логикой переубедить это животное в его неправоте. Но наглец хорошо знал, куда он пришёл со своими провокаторскими выкриками: здешняя публика в ответ на оскорбления в морду не даст – не так воспитана. А людей, которые брезгливо отходили от него, он догонял, продолжая поливать всех грязью.
     Я, хоть и интеллигент, но воспитание получил на улице. Поэтому ринулся сквозь толпу к этому негодяю, заведомо зная, как надо разговаривать с такими ублюдками. Каково же было моё удивление, когда я увидел, что этот нахал стоит почти рядом с Немцовым и Хакамадой, и те не могут дать команду своей охране урезонить распоясавшегося хама. И ещё я увидел, что у этого провокатора есть охрана – молодой человек крепкого телосложения и высокого роста – типичный телохранитель, который стоял с наглой ухмылкой рядом, всем видом показывая, что его подопечный надёжно защищён. Пока я раздумывал, что в этой ситуации предпринять, охранники Немцова, наконец, взяли аккуратненько под ручки «оратора» и без шума вывели его за пределы палисадника.
     Но у меня адреналин уже кипел в крови и рвался наружу. Я набросился на озадаченного телохранителя и стал молотить его по всем правилам «боя без правил».
     Наш раунд длился хоть и недолго, но вполне достаточно, чтобы расторопные телеоператоры успели организовать вокруг импровизированного ринга плотное телекольцо. Бой был прерван арбитрами в милицейской форме. Менты нас развели очень аккуратно. Только усадили не по разным углам, а по разным машинам. И отвезли в ближайший околоток.

     – И чем закончился привод в милицию? Неужели вас осудили?

     – Что вы? Не решились. Я же не хулиган с улицы, нарушающий общественный порядок. Наоборот, я тот человек, который навёл порядок, нарушенный коммунистическими провокаторами на манифестации. И это было ясно с самого начала дознавателю, который вёл дознание с каждым из нас троих. Да, да, троих, потому что нас всех троих доставили в один околоток. Правда, рассадили по разным комнатам, потому что, когда я увидел в комнате этого Шарикова-Анпилова, то первым делом бросился к нему со словами «Ах, и ты здесь, вонючий коммуняка!». Но добить его мне не дали, благоразумно разведя по разным комнатам.
     Не знаю, о чём говорил дознаватель с моими оппонентами, но, когда, наконец, дошла очередь и до меня, он, следя за моей реакцией, вкрадчиво сообщил, что моё поведение на манифестации тянет на 5-7 лет тюремного заключения. На что я тут же ответил, что буду рад превратить этот спонтанный прецедент в суд над коммунизмом. «У нас, в России, почему-то старательно избегают этого суда, – сказал я. – Так вот хоть будет повод превратить это уголовное дело, начатое вами, в политический процесс. Надеюсь, вы навели справки о субъекте, с кем сейчас разговариваете?» Он молча улыбнулся, дал мне расписаться под протоколом и на прощание только спросил: «Где это вы научились так драться?» Оказывается, он всё время стоял рядом в толпе и наблюдал за происходящим.
     Вот такие у меня отношения с московской милицией.

     – ...В Крыму за подобные драки крымских татар судят и сажают за решётку.

     – Они добьются того, что скоро их самих за такие решения будут сажать за решётку. Я знаю, о чём вы говорите. Но в Крыму пока слишком много скопилось коммуно-шовинистов, которые правят безнаказанно свой бал. По своему генетическому скудоумию они не понимают, что их век приходит к концу, и благоразумный человек давно бы стал менять свою национальную политику. Но славяно-коммунисты тупой народ, не способен видеть дальше своего короткого носа. Они зациклились на крымских татарах, ненавидя их за то, что те не позволяют Крым превратить во второе Приднестровье. Но ещё три года назад я писал, что славян Крыма начнут давить и загонять в угол не крымские татары, а их братья, которых высокомерные великороссы уничижительно называли малороссами. И в этом своём предсказании я ошибся лишь в сроках. Я думал, что это произойдёт позже. А это уже произошло. Но, как говорится, дурака только могила исправит. Коммунист туп по природе.

     – …Что ж, посмотрим, каковы будут итоги «оранжевой революции», а пока последний вопрос: почему вы до сих пор не перебрались на родину, в Крым?



Председатель правления Землячества крымских татар на презентации книги Эдема Оразлы.

Председатель правления Землячества крымских татар на презентации книги Эдема Оразлы.

     – Есть одно мудрое изречение, высказанное ещё древними греками: «У человека родина там, где ему хорошо». Это, конечно, не значит, что Крым для меня – не родина. Совсем нет. Но то, что Москва для меня стала второй родиной, это факт. Иными словами, Крым – это моя историческая родина, а Москва – сегодняшняя. Так сложилась жизнь моя. Если бы мне удалось сбежать из Советского Союза за кордон, у меня, возможно, сейчас была бы другая сегодняшняя родина. Но побег не удался, и я убежал в Москву, единственный город, который, хоть и не сильно, но отличался от всей совковой страны. Да и сейчас Москва – это не Россия. Это особое государство в государстве, где живут не россияне, а москвичи.
     При всём при этом я отдаю полный отчёт тому, что Москва – далеко не идеальное место, где я мог бы себя чувствовать предельно комфортно. Меня многое здесь раздражает. Но здесь всё-таки меньше тупорылых коммуно-шовинистов, чем в Крыму. Видеть их не могу!
     Время окончательного переезда в Крым пока ещё не подошло. Я туда вернусь только умирать, чтобы мой прах смешался с прахом моих благородных и знаменитых предков. Но сейчас мне нужно находиться не в гуще событий, а немного в стороне, если я хочу по-прежнему приносить пользу своему народу. Имея возможность часто посещать Крым – краткосрочными посещениями, – я, как легендарный Антей, обретаю от этих прикосновений к земле Крыма прилив новых сил. Они стимулируют меня к публицистическому, научному и литературному творчеству, которое связано теперь только с моим народом, интересами которого я и живу. Если я перееду в Крым, я растворюсь в народе и перестану созидать, поглощённый мелочными заботами и проблемами. Если же я уеду слишком далеко от Крыма, я утрачу живые связи со своим народом и тоже перестану для него существовать. Москва же находится на таком расстоянии, когда можно без особых затрат времени, сил и средств окунуться в питательную среду родного и живительного окружения. Вот, кстати, почему я не эмигрировал в Америку. А ведь всё шло уже к этому…
     Когда Ельцин сошёл с трона и передал власть гэбистам, я понял, что история страны снова пойдёт вспять. Движимый чувством самосохранения, я пошёл в Посольство США и попросил там политического убежища, ведь все мои несчастья исходили от гэбэшников. В Посольстве меня поняли и предоставили убежище мне и моей жене. В течение предотъездного времени мне сообщили город, где мы будем жить, размер пенсии и прочих материальных пособий и даже рейс самолёта, на котором мы отправимся в эмиграцию, и где будет специально приставленный ко мне врач – ведь я стараниями КГБ стал инвалидом второй группы. В общем, всё было готово к переселению в Америку, о которой я мечтал всю жизнь…
     Но я не полетел. Потому что раздумал. Как ни прекрасна и ни желанна для меня была Америка, но уехать туда – значит разорвать себя на две части: душу оставить в Крыму, а тело отправить в другое полушарие. Живя в Москве, я легко восстанавливаю гармонию единства души и тела. А, находясь в Америке, я так и остался бы растерзанным. И очень быстро умер бы с тоски. Вот почему я не эмигрировал. А ведь меня предупреждали, что теперь мне даже гостевую визу не дадут в США. Там такое не прощают. Но у меня альтернативы не было. Либо родина и жизнь в борьбе, либо благопристойная и безвестная смерть на чужбине. Я выбрал первое. Потому что только сознание своей нужности любимому окружению и держит многих людей живыми на этом свете.

     СПРАВКА (от редакции)

     КУДУСОВ ЭРНСТ АБДУРАИМОВИЧ
     Родился 30 декабря 1934 года в городе Керчи Автономной республике Крым государства Украины. Школьное образование получил в городе Казани, куда уехал с родителями незадолго до начала Второй мировой войны. По окончании десятилетки в том же 1953 году поступил в Московский государственный университет на географический факультет, который окончил в 1958 году.
     Получив специализацию геоморфолога-береговика, несколько лет работал на Каспийском море в системе Академии Наук СССР. Здесь он сделал свое первое географическое открытие – обнаружил оффсетный тип берегов, о существовании которых отечественные береговики, составлявшие кадастр морских берегов Советского Союза, и не предполагали, зная только, что такие берега вообще теоретически существуют. На эту тему им было написано две научные работы в соавторстве с Леонтьевым, Халиловым и Мехтиевым (Доклады АН Аз ССР, т.ХХ1,№2, 1965 “О некоторых особенностях современной динамики берегов Сулакской бухты” и Известия АН АзССР, Серия геолого-географических наук, 1965, №6)
     Желание работать в науке самостоятельно и публиковаться без соавторов, побудило Кудусова уехать на Дальний Восток. Работая сначала в системе АН СССР научным сотрудником, а затем преподавателем университета во Владивостоке и, наконец, уже аспирантом Казанского университета, он несколько лет посвятил исследованию тихоокеанских берегов Камчатки, сделав здесь также несколько географических открытий. Одно было сделано на грани наук геоморфологии и тектоники (“Опыт определения вертикальных тектонических движений геоморфологическим методом”, Вопросы географии Камчатки, вып. 5.Петропавловск-Камчатский, 1967.), где было доказано, что один берег фиорда Лиственичного поднимается, а другой – опускается. Второе географическое свое открытие на Камчатке он сделал на грани геоморфологической науки и зоологической, объяснив тайну исчезновения лососевых рыб из некоторых рек Камчатки (“Цунами и воспроизводство запасов лососевых рыб”, журнал Рыбное хозяйство,№11, 1972 . Орган Министерства рыбного хозяйства СССР). Третье открытие было сделано в недрах самой науки геоморфологии берегов морей и океанов: им был открыт так называемый океанический тип развития берегов в отличие от морского типа. Подробное описание этого географического открытия, а также и других было сделано Кудусовым в книге “Географические авантюры” в документальной научно-художественной повести “По краю исчезающей земли” (Москва, Институт ДИ-ДИК, 1999).
     В семидесятых годах Кудусов оставляет геоморфологию берегов и переключается на проблемы охотоведения, работая в научной лаборатории при Министерстве охотничьего хозяйства и заповедников СССР. Здесь им также был опубликован целый ряд научных работ по экологии таежных и тундровых промысловых животных.
     С конца восьмидесятых годов (после освобождения) Кудусов переключается на историческую этнографию, публикуя статьи как в журналах и газетах, так и выпуская отдельные книжки. Таким образом, последним научным приоритетом его является история и этнология крымских татар (“История формирования крымскотатарской нации” – брошюра, “Противостояние продолжается” – книга, 6 п.л.1996; «Москва и Крым», книга, 7 п.л. 2002; и др.). Здесь, на поприще истории и этнологии, Кудусов также проявил новаторство, увидев то, на что не обратили внимание его предшественники, впервые публично заявив, что на просторах Российской империи более тысячи лет существовало два русских этноса, имеющих один этноним, но абсолютно не похожих друг на друга. Первая публикация на эту тему состоялась на страницах газеты «Голос Крыма» в середине 2003 года, а затем в книге «География Крыма в научно-популярном изложении» (Москва, 2004, 7,75 п.л.).
     В отличие от преобладающего большинства ученых Советского Союза, оформлявших свою научную деятельность защитой кандидатских и докторских диссертаций, Кудусов из принципиальных соображений диссидентствующего ученого игнорировал ученые степени коммунистической державы, заявляя, что работает в науке для собственного удовольствия, а не для прославления постылого коммунистического отечества. И свой протест против ненавистного режима он выражал не только этим, но и “крамольными” статьями и выступлениями, за что был заточен режимом за колючую проволоку на 4 года (1983 – 1987). По выходе из заключения стал активным борцом за свержение коммунистической системы, включившись в крымскотатарское национальное движение. В рамках этой борьбы стал одним из создателей Конфедерации репрессированных народов (1990 г), а в 1992 году – Отдела по проблемам репрессированных народов при Госкомнаце (переросшем в Департамент при Миннаце РФ), где работал главным специалистом до его ликвидации.
     В настоящее время, являясь представителем Меджлиса в ФСЕНМ (Федеративном союзе европейских национальных меньшинств) и Председателем правления Землячества крымских татар в РФ, Кудусов продолжает научно-публицистическую деятельность, публикуясь в различных печатных изданиях России и Украины (газеты «Голос Крыма», «Авдет», «Диалог»). С 2005 года является главным редактором веб-сайта «Москва-Крым» (www.moskva-krym.com).




 На главную страницу Хроника и события