На главную страницу Хроника и события

Из цикла: МЕМУАРЫ ДИССИДЕНТА

Мемуары неугодного человека

Прощай, Казань! И надолго.

     Итак, весной, в мае 1953 года я, завершив обучение в десятилетке, после выпускных экзаменов получил аттестат зрелости. К тому времени мне уже было 18 лет. А это значит, что я достиг возраста взрослого человека, когда личность приобретает самостоятельность. Иными словами, отныне теперь уже в основном только я должен был выбирать свою дальнейшую дорогу жизни и нести за неё ответственность. И это я понимал уже. Ведь с тех пор как мама покинула Казань, я был полностью предоставлен самому себе, ведя жизнь независимого человека. Бабушка с моей тётей жили отдельно и со мной общались лишь эпизодически, когда я этого хотел. У них и без меня хватало проблем. Особенно у моей тёти Нурии, которую органы НКВД продолжали держать на коротком поводке. Деньгами на пропитание мама нас с Джавидом снабжала. А мы с братом хоть и жили в одной квартире, но комнаты у нас были отдельные. Так что мы не мешали друг другу. Он ведь тоже, придя из армии, учился, только в музыкальном училище, а потом уже и в консерватории. Но это уже было без меня.
     Я же, окончив школу, решил не работу искать, а продолжать обучение, но теперь уже в ВУЗе. А вот, в каком, и на овладение какой профессией, долго не мог решить. Ведь выбор будущей профессии я понимал – очень ответственный акт. Надо учитывать при этом решении, во-первых, природные способности, то есть возможность осилить выбранный труд, во-вторых, возможность получать за работу не только деньги, но и удовольствие от занятий в этой области знаний, в-третьих, учитывать совместимость профессии с другими природными способностями, полученными от родителей. Ведь я же оказался разносторонним по природным задаткам человеком. Но что сделать главным в будущей жизни, не мог никак решить. В общем, надо было напрячь воображение, представив свой быт на десятки лет вперёд. И я долгими ночами размышлял, воссоздавая картины будущей своей жизни, представляя себя то в одной, то в другой роли, насилуя своё воображение, которое оказалось безжалостно образным, рисуя мне картины моей грядущей жизни и показывая её со всех сторон.
     Так что в результате такого лицезрения я наотрез отказался от профессий, связанных с моими музыкальными способностями. Почему? Да потому, что этих способностей оказалось недостаточно, чтобы преуспевать в жизни, получая при этом и удовлетворение. Вот если бы природа меня одарила ещё и музыкальным голосом, как мою маму, то я, наверно, пошёл бы по её стопам, вернувшись в консерваторию. Но голосом певца меня природа не одарила. А стать просто музыкантом, владея каким-то инструментом – это не для меня. Быть вечно привязанным к инструменту для меня было бы хуже каторги. Я слишком неусидчив, а точнее, очень подвижный и деятельный. Ведь инструмент ограничил бы мою свободу. Я же свободу личности ставил выше всех приоритетов жизни. Таким уж я родился, унаследовав свободолюбие от своих предков, которые не знали никогда рабства подобно славянам. А природу не переделаешь.
     Далее. Поступив ещё с детства в балетную школу при оперном театре, я стал делать успехи в танцевальном искусстве. Ещё будучи школьником 10 класса, я уже выступал в концертах, исполняя вместе с двумя юными балеринами национальный украинский танец гопак, где выполнял эффектный трюк, взлетая в прыжке над партнёршами, которые в этот момент смотрели на меня снизу вверх. Я действительно обладал завидной прыгучестью, чем и воспользовался наш балетмейстер, поставивший этот танец.
     Но и артистом балета я тоже не пожелал стать. Почему? Да всё по той же причине: не хватало главного. Ведь солист балета должен быть безупречным во всём. У меня же были изъяны. И прежде всего – это мой средний рост (173 см) и не идеальные по красоте ноги, доставшиеся мне в наследство от Чингиз-хана. Вот если бы мой греческий предок не женился на чингизидке, то я, возможно, и пошёл бы в балетное искусство. А так пришлось отказаться от заманчивых перспектив стать любимцем театральной публики.
     Таким образом, расставшись с надеждами делать жизненную карьеру в театральном мастерстве, я обратил взоры к другим своим способностям, а именно к интеллектуальным.
     Проведя десять лет за школьной партой, я всё-таки кое-что узнал о себе, и, в частности, о своих интеллектуальных способностях и возможностях. Ну, взять хотя бы способность выражать свои мысли в письменной форме. Но при этом я уже тогда понимал, что писателем человек может стать лишь много лет пожив на этом белом свете, когда есть, что сказать людям. А пойти в журналисты – это значит стать несвободным человеком, что опять не по мне.
     Однако моя мама, помимо музыкальных способностей, передала мне ещё и математические способности. Не знаю, от кого она сама их унаследовала, но факт остаётся фактом, – в школе по математике я был отличником. Более того, когда мы в старших классах перешли от арифметики к геометрии, а затем и к тригонометрии, то я буквально, как говорится, балдел от наслаждения, решая тригонометрические задачи. Я даже дома на досуге, когда уставал от других занятий, брал задачник по тригонометрии, выискивал там на последних страницах самые сложные задачки, которые нам преподаватель никогда не задавал из-за их сложности, и погружался в блаженство их решения. Так порой я проводил свой досуг, уединившись в своей комнатке. Ведь телевидения у нас тогда ещё не было. Поэтому в промежутках между школьными занятиями и спортивными я углублялся либо в литературные чтения, либо в решение математических задач.
     Забегая вперёд, должен отметить, что страсть к математике меня не покидала ни в студенческие годы, ни после них. На первом курсе университета мы освоили ещё и высшую математику. Но, к сожалению, в нашей группе геоморфологов математику преподавали только на первом курсе, а на последующих курсах её преподавали на географическом факультете только океанологам. Я же, продолжая обучение на геоморфологической кафедре, занимался ею просто для собственного удовольствия, использовав впоследствии эти познания в своей производственной геоморфологической деятельности. Но об этом я расскажу потом, в следующих главах своих мемуаров.
     А сейчас хочу рассказать только об одном эпизоде, произошедшем также после окончания университета, когда я оказался на Камчатке, где намеревался серьёзно заниматься геоморфологией и эволюцией камчатских фиордов. Однако не прошло и года, как нашу академическую экспедицию ликвидировали, переориентировав её на решение более узких научных проблем, в частности – вулканологических. Мне в этих условиях оставалось либо покинуть Камчатку, ища работу по специализации на других морях Советского Союза, либо сменить временно профессию, чтоб не покидать Камчатку, в которую я влюбился, обнаружив на её океанических берегах целый букет неразгаданных научных проблем. О них я доложил на заключительной научной конференции, на которой присутствовали не только сотрудники нашей ликвидированной академической организации, но и местные представители из всевозможных организаций Петропавловска-Камчатского, которые специально пришли на конференцию в поисках профессиональных кадров для своих организаций. После моего доклада ко мне подошёл один из таких слушателей, по званию полковник, и предложил мне поступить в их военную организацию на должность океанолога. Я согласился. Вот там-то мне и пригодились мои математические познания. Я не только легко вписался в деятельность отдела, но даже внёс новшества в их привычные математические расчёты. Иными словами, я сделал так называемое рацпредложение (то есть рационализаторское предложение). Смысл его заключался в том, что я разработал новый метод расчёта элементов жидкого грунта, заменив сложный и утомительный геометрический метод расчёта алгебраическим. Попросту говоря, я упростил задачу океанологов в расчётах нахождения, так называемого жидкого грунта для подводных лодок. Я придумал (точнее, вывел) алгебраическую формулу для определения жидкого грунта, избавив океанологов от построения утомительных геометрических чертежей, из которых они потом находили требуемые показатели. Это уже была научная работа. Но я её выполнил, как говорится, между делом, получив в награду лишь денежную премию, потому что выведенная мною формула оказалась секретной, так как я работал в военной организации и выполнял секретные задания. Поэтому, естественно, ни о каких публикациях и речи не могло идти. Могу лишь сказать, что моей формулой сразу начали пользоваться при обслуживании подводного флота на Камчатке (а может быть теперь и не только на Камчатке). И пользуются, похоже, до сих пор. Это мне стало известно, спустя некоторое время, поскольку я, покинув через год Камчатку, снова её навещал в шестидесятых годах и, общаясь с бывшими коллегами, удостоверился в этом.
     Что же касается применения моих математических пристрастий в моей основной профессии, то об этом я поведаю в следующей главе моего жизнеописания, где расскажу заодно и о том, что мои математические способности стали причиной моей карьерной трагедии, так как я своими математическими новшествами стал расшатывать устои авторитетных столпов нашей науки, которые в математике оставались на уровне примитивных школяров. Поэтому они и закрыли мне ворота в науку. Авторитарная система одержала победу. Я для этой системы оказался «шибко грамотным», обскакав в своих широких познаниях главного столпа нашей береговой геоморфологической науки. Поэтому он правдами и неправдами перекрыл мне дорогу в науку, на что я в ответ, «хлопнув дверью», вообще ушёл из береговой геоморфологической науки, из советской науки вообще, если быть более точным. Свою научную диссертацию я засунул в свой архив, решив больше ничего не делать полезного для этой опостылевшей страны, где властвуют одни бездари. А кульминацией моего пассивного протеста стал вообще мой уход из так называемого советского общества. Убежать за границу в те годы было почти невозможно. Поэтому я ушёл в тайгу. Как говорится: «На волю, в пампасы!» Лишь бы быть подальше от этой гнетущей совковой действительности. О том, как я в одиночку обитал и жил в сибирской тайге, я описал впоследствии в своей первой книге «Остаюсь на зимовку», которая имела огромный читательский успех, переиздаваясь несколько раз (без моего ведома, между прочим, потому что я в это время отбывал срок за вольнодумство). Но обо всём этом я расскажу дальше.
     Таким образом, возвращаясь назад к событиям 1953 года, когда я стоял перед проблемой, кем быть и какую профессию выбирать, то физико-математический факультет университета стоял на одном из приоритетных мест для выбора своей дальнейшей профессиональной деятельности. Но тогда естественно возникает вопрос, почему же я отказался и от математики и пошёл к географам? Да всё по той же причине: я люблю физическую деятельность. Без неё не представлял и не представляю до сих пор жизни. Поэтому я искал профессию, где можно было бы совмещать интеллектуальную и физическую деятельности. Выход из этой дилеммы мне подсказал один молодой человек, пришедший в нашу школу из казанского университета перед нашими выпускными экзаменами с целью просветить нас, агитируя поступать после школы на географический факультет. Он-то и рассказал нам, что такое геоморфология. И я понял, что это именно то, что отвечает моим запросам. Ведь геоморфология – это наука (логия), которая изучает происхождение рельефа земной поверхности. А геоморфолог – это, прежде всего, экспедиционный работник, а не кабинетный червь. Но в то же время он и мыслитель. Причём мыслитель глобальных масштабов. Ведь все неровности земной поверхности – это следствие взаимодействия как внутренних, то есть геологических сил, так и внешних денудационных и аккумулятивных сил (работы воды, ветра, температуры). Слушая этого молодого человека, я сразу представил своё будущее: ведь это частые экспедиционные путешествия по самым труднодоступным местам планеты Земля с одновременным решением загадок земной природы. Вот именно это на все сто процентов отвечало моим потребностям, способностям и возможностям. Таким образом, решив стать геоморфологом, я, если выражаться языком науки, очень гармонично совместил потребности правого полушария своего головного мозга, то есть свои инстинкты, с возможностями левого полушария того же мозга, то есть с разумом, который индивидуален и уникален. Должен заметить при этом, что такое совмещение редко кому удаётся. Но мне повезло. Теперь только оставалось сдать вступительные экзамены в университет и, как говорится, - «дело в шляпе».
     Но в Казани оставаться я не желал. Однако, прежде чем объяснять, почему я не хотел оставаться в Казани, поясню сначала, что за инстинкты я имел в виду, говоря об их совпадении с моими личными интересами. Могу открыться – это охотничья страсть. Да, именно охота, являясь древнейшей профессией мужской половины человечества, побудила меня отказаться от перспективы кабинетного учёного и пойти на географический факультет, чтобы в будущем жить в постоянном соприкосновении с девственной природой. Но что самое главное, этот инстинкт охотника я обнаружил в себе ещё в школьные годы, когда учился в 5-6 классе.
     В те послевоенные годы купить в охотничьем магазине настоящее огнестрельное охотничье ружьё мог любой мальчишка. Были бы деньги. Вот я и попросил маму дать мне требуемую сумму. Но она ответила, что не располагает такими деньгами. На моё счастье, свидетелем нашего семейного разговора случайно оказался мой дядя Кямиль, старший брат мамы, приехавший в командировку в Казань из Уфы. Увидев мой скорбный вид, он молча достал из кармана требуемую сумму и, передав её моей маме, разрядил тем самым обстановку. Вот так произошло моё приобщение к охотничьей профессии. Но разве мог кто-нибудь из присутствовавших в тот момент предположить, что через какие-то 10-12 лет я стану профессиональным охотником, то есть таёжным промысловиком, который, живя одиноко в дебрях сибирской тайги, будет отстреливать её обитателей, начиная от белки и соболя и кончая медведем и лосем? Вот, что значит сила инстинкта. Ведь я действительно разрывался на части, пытаясь удовлетворять в процессе жизни и свои элементарные инстинкты и одновременно запросы наследственного интеллекта, возвращаясь периодически то в интеллектуальную среду, то окунаясь снова в первобытное существование. Вот так и шарахался всю жизнь из одной крайности в другую.
     Но обо всём этом более подробно потом, в процессе написания своих мемуаров. Впрочем, мною уже многое написано. Это, прежде всего, толстенная книга под заглавием «Географические авантюры», о которой я уже упоминал в прологе. Там, в этой книге представлены две повести. Одна описывает камчатскую авантюру, в результате которой я собрал научный материал для своей диссертации. А вторая повествует об очередной моей авантюре в дебри сибирской тайги. Без ложной скромности рекомендую осилить этот фолиант. Особенно ту повесть, в которой рассказываются мои мытарства в сибирской тайге. Эта повесть читается легко и захватывающе. Одна моя знакомая, прочитав повесть, пришла в такой восторг, что в результате я вынужден был, в конце концов, жениться на ней, на своей читательнице. Вот таковы последствия моего творчества. Но в магазинах книга моя не продаётся. Почему? Да потому, что я диссидент и в аннотации об этом открыто пишу, где сообщаю о своей неприязни к коммунистам, завладевшими властью в стране и превратившие существование в ней в мучительную каторгу, особенно для одарённых и свободолюбивых людей. Издавать же свои книги мне помогают мои друзья и доброжелатели. Но спонсоров у меня нет. Я сам спонсирую свои книги. А их, этих книг, у меня уже шесть штук. И я их, как правило, не продаю, а раздаю. Вот такой я оригинал, неугодный для существующей власти человек. Естественно, у каждого моего недоброжелателя возникает вопрос. Где же я беру деньги, чтобы и жить и издаваться? Да всё просто. Во-первых, я с самого раннего детства привык жить в постоянных стеснённых материальных условиях. Богатства я никогда не знал. Выкручивался, как мог, не брезгуя никакой работой. Кем только я не работал! Поэтому я и не бедствовал подолгу. Так что, когда жизнь меня ставила перед проблемой, я её преодолевал, мобилизуя все свои возможности. При этом я всегда оставался потомственным аристократом, не позволяя себе даже в мыслях преступать понятия о чести и благородстве. Это у меня, как принято говорить, в крови. Поэтому моими друзьями, которые мне при необходимости помогают, являются такие же нравственно порядочные люди, как и я сам. Понятно, что таких людей у нас в стране после сталинских чисток приходится искать днём с огнём. Тем не менее, в моей жизни они встречались и встречаются до сих пор. Вот почему я ещё живу в этой стране и даже порой преуспеваю в ней. Хотя теперь уже имею возможность покинуть её в любое время. Но я пока не тороплюсь.
     Итак, летом 1953 года я решил поступить в университет на географический факультет, чтобы стать в дальнейшем учёным геоморфологом. В том, что я выдержу вступительные экзамены в ВУЗе, я не сомневался. Оставалось только решить, в какой ВУЗ мне подавать документы. Вопрос этот был не праздный, потому что в Казани оставаться я не желал категорически!... Казалось бы, такое моё решение не лезет ни в какие ворота. Ведь Казань меня вырастила, обеспечив на дальнейшую самостоятельную жизнь всем требуемым образованием, то есть так называемым средним образованием. Так что, подав документы в казанский университет, я мог бы себя чувствовать, как рыба в воде…, если бы был казанским татарином. Но в том-то и дело, что по мере возмужания и взросления я начинал осознавать, что среди казанских татар я начинаю выглядеть белой вороной. И чем дальше, тем больше. И не внешне, а по менталитету. Иными словами, достигнув совершеннолетия, я вдруг обнаружил, что в окружении казанских татар я выделяюсь нетипичным для них образом мышления. А именно демократичным поведением в противовес авторитарному. И это проявлялось буквально во всём: и в бытовом образе жизни и в образе мышления. Ну, например: я на всё имел своё собственное мнение, не следуя бездумно указующему персту общепризнанного авторитета. А отсюда, как следствие, я не кучковался со своими сверстниками, ведя жизнь одинокого и самостоятельного молодого человека. Такое поведение раздражает автократов, практикующих стадный образ жизни, где есть авторитетный лидер, диктующий остальному стаду правила поведения. Уличные ватаги праздношатающихся бездельников меня неоднократно пытались подмять под себя. Не вступая благоразумно в единоборство с толпой, я впоследствии отлавливал каждого в отдельности. После такой профилактики меня не только не трогали впоследствии, но даже стали уважать. Ведь автократ преклоняется перед силой и смелостью.
     Мне лишь однажды пришлось вступить в единоборство с ватагой, потому что я был не один, а с девушкой. Просто я оказался в безвыходном положении. Поэтому, когда кучка хулиганов окружила нас на безлюдной вечерней улице, пытаясь поиздеваться. Я, недолго думая, выхватил свой охотничий нож, готовый всадить его в первого же наглеца. Но тут произошло неожиданное. Главарь банды, увидев мой недвусмысленный жест и моё злое и решительное выражение лица, заорал: «У него нож!» В следующее мгновение я увидел только спины и пятки разбегающихся в разные стороны хулиганов. Я попытался догнать хотя бы одного. Но куда там! Они бежали, как заправские спринтеры, вознамерившиеся побить мировой рекорд по бегу на короткие дистанции. Вот такой была Казань в 1953 году.
     Но, конечно же, не эти бытовые хулиганские беспределы стали причиной моего решения покинуть Казань. Причина, безусловно, была более серьёзная. Ведь к восемнадцати годам я осознал, наконец, что Казань – далеко не идеальный город, за который надо держаться. Тому наглядным примером оказалась судьба моей мамы, которую несправедливо уволили из театра и которая, покинув Казань, добилась не только справедливости, но и более высокого жизненного и профессионального статуса. Что может быть показательнее такого примера?! Он показал мне, прежде всего, что Казань является всего лишь заурядным провинциальным городом, жители которого – бесправные рабы, неспособные отстаивать свои элементарные человеческие права, а вынуждены лизоблюдствовать перед властью, заседающей в московском кремле. Вот главная причина, почему я не захотел жить в городе, где надо превращаться в такого же раба, как и все его жители. В этом моём решении, должен заметить, проявилась моя генетическая наследственность, не знавшая никогда рабства и всегда отстаивавшая свободу и независимость личности.
     Кстати, о генетической наследственности. Живя в среде казанских татар и зная, что я крымский татарин, я, наконец, обладая способностью замечать и анализировать увиденное, понял, что люди различаются не только по индивидуальным особенностям, но также и по национальным. Таким образом, сравнивая себя с моими друзьями из среды казанских татар, я пришёл к выводу, что мне благоразумнее будет продолжать свою жизнь и жизненную карьеру не в Казани. Уж, слишком мы разные и поэтому несовместимые народы. Я имею в виду крымских и казанских татар. Поэтому наилучшим выходом из этой ситуации будет, если я уеду из Казани. И чем дальше, тем лучше, потому что я действительно среди казанских татар стал выглядеть белой вороной, которую просто заклюют, если я попытаюсь остаться в их стае.
     Вот почему я твёрдо решил уехать из Татарстана. А куда? После некоторого раздумья остановился на Одессе, родном городе моей бабушки. Мотивировка: во-первых, там хороший университет, во-вторых, от Одессы до Крыма – рукой подать. А Крым - моя родина, которую я намеревался навещать, хотя бы время от времени. Тем более, что прецедент уже был. Летом 1952 года моя мама раздобыла мне туристическую путёвку в Крым в составе небольшой группы школьников и школьниц старших классов. Нас было около 10-12 человек вместе с руководителем. Уж не знаю, кому пришла такая авантюрная мысль послать из Татарстана туристов в запретный для татар Крым. Тем не менее, вояж такой свершился, и мы за неделю прогулялись по южному берегу Крыма от Ялты до Феодосии, вкусив сполна экзотику одного из знаменитых курортов советской страны. Естественно, впечатлений набралось так много, что я, поставив цель покинуть Казань, решил перебраться поближе к Крыму. Уехать же прямо в Крым я не мог, так как крымским татарам въезд туда был запрещён. Вот почему я выбрал Одессу.
      Таким образом, собрав манатки, я в конце июня сел в поезд и отправился в Москву, чтобы оттуда уже махнуть на юг. Но по пути надо было повидаться с мамой, которая уже окончательно перебралась в Москву, работая в Москонцерте. Я намеревался у неё задержаться не более чем на неделю. Однако… «пути господни неисповедимы» глаголет народная поговорка. Моя остановка в Москве затянулась на всю жизнь. Хотя москвичом я стал не сразу, а много лет спустя, предварительно поколесив вдоль и поперёк по СССР. Но первая попытка произошла в 1953 году.

     Продолжение следует.


 На главную страницу Хроника и события